Античность

Вступительная статья

I. АНТИЧНОСТЬ

 Больше двух с половиной тысяч лет назад в мире началась так называемая философская революция. Мысль потес­нила слепую веру в богов, объясняв­шую их волей все происходящее, логика подорвала миф, человек стал в меру своего разумения искать причины и следствия, искать законы, управляю­щие событиями.

Один из трех очагов этой револю­ции — Средиземноморье; два других -Индия и Китай. Но только в первом, западном, философия с такой присталь­ностью обратилась к проблеме половой любви. Античное Средиземноморье бы­ло очень разным — во времени и про­странстве. Мудрецы из городов-госу­дарств крошечной и великой Греции за­ложили начало почти всех основных философских течений, по сей день спо­рящих между собой. Преемниками и сотворцами афинян и других эллинов ста­ли философы Рима, мыслители элли­нистического Египта, пророки и пропо­ведники раннего христианства.

В своем философском осмыслении любви каждый, конечно, опирался (и опирается) не только на знания, полу­ченные от учителей мудрости, не только на способности к суждению и логицизированию, но и на личный эмоциональ­ный опыт, горечью или памятью о сча­стье отложившийся в его душе, на тем­перамент, на чувства. Поэтому так ча­сто (хотя и далеко не всегда) столь поэтичны размышления о любви, поэто­му их нередко облекают в стихотворную форму, либо подкрепляют и подтверж­дают чужими стихами собственные мыс­ли (кстати, даже тогда, когда доказы­вают, как Цицерон, что страстная лю­бовь— вещь общественно вредная).

В античном Средиземноморье господ­ствовал рабовладельческий строй. И философы той поры, разумеется, были воспитаны в обществе, где раба не считали за человека, а женщину ста­вили бесконечно ниже мужчины. Но именно в этом обществе возникли тем не менее и первые учения о равенстве и братстве всех людей, как и учения, под­нимавшие женщину, по крайней мере в любви, до абсолютного равенства с мужчиной.

У людей разных эпох, что там ни гово­ри, гораздо больше общих черт, чем раз­личий; философские же положения, переживающие века, формулируют в каждую эпоху мудрейшие из совре­менников. Удивительно ли, что мы так часто узнаем, читая древних, свои мыс­ли — хотя на самом деле это их мысли, успевшие стать для новых поколений, в том числе и нашего, своими.

Как уже говорилось в предисловии к книге, любовь — дитя истории, расту­щее и развивающееся вместе с нею. Но и две с половиной тысячи лет назад это было уже довольно развитое дитя.

В XIX веке некоторые историки и философы сочли, что в античной древ­ности любовь в нашем понимании этого слова попросту не существовала. И вы­сказали множество доводов, среди коих нашлись весьма основательные, в поль­зу такого взгляда.

Но сами-то греки и римляне, как и их современники, принадлежавшие к дру­гим народам, не сомневались ни в су­ществовании любви, ни в могуществе ее, ни в проистекающих из этого могу­щества благе и зле. Другое дело, что большинство мыслителей древности по­лагали сильную любовь скорее опасной, чем полезной, видели в страстном стремлении мужчины к женщине преж­де всего то, что вносит в жизнь трево­гу, беспорядок, угрозу и беду. Но боль­шинство философов — это ведь еще не все философы. Мнения мыслителей о любви в древности расходились, пожа­луй, не меньше, чем в наше время. На одном полюсе тут оказывается основа­тель школы киников Диоген Синопский, учивший тому образу жизни, который считал естественным и близким к природе. Страстную же любовь, полагал Диоген, никак нельзя считать вещью естественной, и потому он объявил, что любовь — дело тех, кому делать нечего. На другом полюсе — старший совре­менник Диогена Платон, определивший (со ссылкой на Сократа), что лю­бовь — стремление к бессмертию, что это благодаря ей разрешается величай­шее противоречие между смертью чело­века и бессмертием рода людей и чело­веческого духа.

«Пир» — тот диалог Платона, где вы­сказана, в частности, и эта мысль,— самое знаменитое в истории философии сочинение о любви. Впрочем, сказать здесь «знаменитое» — значит не ска­зать почти ничего. На протяжении два­дцати пяти веков, прошедших с появ­ления «Пира», многие сотни мыслите­лей, философов и художников слова ве­дут непрекращающийся разговор с ав­тором диалога и с его героями, раз­вивая и оспаривая их суждения. Сами имена некоторых из этих героев полу­чили значение символов.

Уже в античности появились десятки комментариев к «Пиру», все новых и но­вых его истолкований. К этому произве­дению философская мысль снова и сно­ва возвращается и в средневековье, и в пору Просвещения, и в последние уже столетия. Бесконечный диалог с Плато­ном ведут по-своему и русский философ Владимир Соловьев, и венгерский марк­сист Дьёрдь Лукач, и английский философ и математик Бертран Рассел. А утверждение, что любовь дает чело­веку ощущение бессмертия, как и дру­гое, согласно которому любовь есть удовлетворение жажды целостности, звучит сегодня не менее убедительно, чем двадцать пять веков назад.

Позиция Диогена Синопского тоже имела, конечно, своих сторонников, но даже его ближайшие ученики-киники откровенно признавали свою беспомощ­ность перед могуществом любви, хотя совсем не считали себя бездельни­ками.

Странным образом поддержал Диоге­на Цицерон. Вот его логика: «Если бы любовь была чувством естественным, то любили бы все, любили бы постоянно и одно и то же, не чувствуя ни стыда, ни раздумья, ни пресыщения». Итак, лю­бовь, выходит, какое-то извращение нормального человеческого поведения...

Однако Цицерон ведь римский фило­соф, а те, будь они стоиками, как Се­нека, или эпикурейцами, как автор поэ­мы «О природе вещей» Лукреций Кар, относились к любви почти всегда с опас­кой и недоверием. И хотя для Лукре­ция любовь, не в пример Цицерону, дело вполне естественное (поэт не раз напо­минает, что любовь властвует и в мире животных), но тем более, по Лукрецию, должен человек уметь собой управлять и не поддаваться приманкам любви, чтобы не угодить в ее ловушки.

Благороднейший из римлян, импера­тор и мудрец Марк Аврелий в своих глубоких размышлениях ,о жизни уде­ляет всего несколько строк очень чело­вечному, но не слишком вдохновляю­щему совету, который (единственное такое место в размышлениях) можно считать относящимся и к половой люб­ви: мол, с кем привелось жить, тех и люби. И это — через шесть веков после Платона, возвеличившего любовь, через семь с лишним после Эмпедокла, со­гласно которому любовь создала мир, заставив соединиться частицы веще­ства...

Аристотель, великий логик, ищет в любви прежде всего пользы — для чело­века, семьи, общества. И в семье, на­пример, целью любви полагает дружбу (а мы и до сих пор не устаем повторять, что семья должна быть дружной).

Очень близкие к современным взгля­ды на роль любви в семейной жизни высказывает Плутарх, грек, живущий в эпоху, когда и Греция, и весь обозри­мый мир принадлежали римлянам. Этот мыслитель известен прежде всего как историк-моралист, умевший восхвалять героев своего народа, а заодно уж и римского, тонко льстивший властителям империи, намекая при случае, что мог бы осрамить их с тою же убедитель­ностью, с какою воспевал. Среди фило­софов его место куда скромнее, чем среди историков, он далеко уступает и Аристотелю, и Сенеке, и Марку Аврелию. Но не тогда, когда говорит о любви, находя в ней и поэзию, осве­щающую жизнь, и чисто практическую пользу не только для семьи, но и для общества, утверждая: Эрот делает лучше тех, кого он связывает, любовь украшает и совершенствует человека...

Особняком стоят в этом разделе тек­сты, принадлежащие, по крайней мере по традиции, апостолу Павлу, человеку, которого иногда называют вторым осно­вателем христианства. Фигура порази­тельная! Он апостол, то есть ближай­ший последователь и ученик Христа,— но его не было среди спутников Иисуса. Больше того, как правоверный иудей, нося еще имя Савла, он преследует хри­стиан после распятия человека, объяв­ленного сыном Божиим. А потом - странное видение, духовное преобра­жение, и Савл становится Павлом, великим проповедником нового учения, формулирующим в своих посланиях религиозным общинам правила истин­но христианского поведения и отноше­ния к миру. Эти послания — неотъемле­мая часть Нового завета.

Павел не грек и не римлянин, но, как и они, сын античности, по своему отношению к любви порой живо напо­минает римлянина-стоика. Любовная страсть чревата многими опасностями, любовь может помешать служению богу, поэтому лучше бы человеку не лю­бить и не вступать в брак. Однако при­рода слишком сильна, и тут приходит­ся Павлу пойти на благоразумные уступки. Он благословляет брак, причем совсем не обязательно этот брак дол­жен быть заключен между единовер­цами. С одной стороны, Павел ревнует от имени господа и мужа к жене, и жену к мужу: будут-де заботиться друг о дру­ге и поэтому меньше о Боге. Хотя уме­ет порою апостол подняться и выше та­кого религиозного практицизма и даже сравнивает отношение мужа к жене с отношением Христа к церкви. Любовь, считает Павел, возможна только в бра­ке (это — при решительном отрицании разводов), но для него, получается, и брак возможен только в любви. Здесь один из творцов нового мировоззрения словно заглядывает в будущее — лишь многие века спустя эта точка зрения станет в философии по-настоящему мо­гущественной.