Плутарх

Плутарх Херонейский (ок. 45 - ок. 127) - греческий писатель и философ- моралист. В центре его морали стоят понятия «просвещение» и «человеколюбие». Из диалога "Об Эроте"

ПЛУТАРХ[1]

Из диалога «Об Эроте»

Участники диалога: Флавиан, Автобул

 

1. Флавиан. Ты говоришь, Авто­бул, что речи об Эроте, которые ты, по нашей просьбе, намерен теперь передать нам — то ли по записи, то ли за­помнив их по частым рассказам твоего отца, были произнесены на Геликоне?

Автобул. На Геликоне, Флавиан, у самих Муз, на празднестве Эрота в Феспиях: феспийцы каждый пятый год справляют с большой торжествен­ностью и блеском празднества в честь как Муз, так и Эрота.

Мой отец и мать вскоре после женить­бы, вследствие неладов между их роди­телями, приехали в Феспии для жертво­приношения Эроту. Из Херонеи его сопровождали близкие друзья, а в Фес­пиях он встретил Дафнея, сына Архи­дама,— этот Дафней был влюблен в Лисандру, дочь Симона, и имел наи­больший успех среди всех сватавшихся к ней — и приехавшего из Титоры Соклара, сына Аристиона. Были там и тарсиец Протоген, и македонянин Зевксипп, связанные с отцом гостеприимст­вом; присутствовало также, по словам отца, большинство видных беотийцев.

[Возник спор о любви и браке, в котором отца Аристобула и его дру­зей просили быть третейскими судьями. Первыми вступили в диспут Прото­ген и Дафней.]

Протоген: «Так ты полагаешь, что я воюю с Эротом, а не сражаюсь за Эро­та против распущенности и нечестия, которые насильственно прикрывают са­мыми красивыми и торжественными именами постыднейшие действия и стра­сти?» На это Дафней возразил: «Ты, значит, называешь постыднейшим дей­ствием сочетание мужчины и женщины, священнее которого нет и не может быть никакого другого соединения?» - «Действительно,— сказал Протоген,— законодатели справедливо превозносят это соединение как необходимое для продолжения человеческого рода и про­славляют его перед толпой. Но у истин­ного Эрота нет ничего общего с гинеке­ем, и я утверждаю, что отношение к женщинам или девушкам тех, кто к ним пристрастился, так же далеко от Эрота, то есть любви, как отношение мух к молоку, или пчел к сотам, или поваров к откармливаемым ими в темноте теля­там и птицам, к которым они не испытывают никаких дружественных чувств.

Но подобно тому, как влагаемое в нас природой влечение к хлебу и другой пище ограничено мерой достаточности, а излишество в этом получает название обжорства или чревоугодия, так жен­щина и мужчина от природы нуждаются в даваемом ими друг другу удовлетво­рении, но если ведущее к этому влече­ние достигает такой силы, что становит­ся яростным и неудержимым, то не по­добает давать ему имя Эрота. Эрот, соприкоснувшись с молодой и одарен­ной душой, приводит ее к добродетели по пути дружбы; а желания, устремлен­ные на женщину, в лучшем случае за­вершаются преходящим телесным на­слаждением. В этом смысл ответа, ко­торый был дан Аристиппом человеку, жаловавшемуся, что Лайда его не лю­бит. «Я знаю,— сказал Аристипп,— что вино и рыба меня не любят, и, однако, я с удовольствием пользуюсь тем и дру­гим». Ведь цель желания — наслажде­ние и удовлетворение. А Эрот, утратив ожидание дружбы, не желает оставать­ся прежним и ублажать цветущую мо­лодость, раз она не воздает ему душев­ным расположением, основанием для дружбы и добродетели.

Ты помнишь обращенные к жене сло­ва трагического персонажа:

Готов легко терпеть я даже ненависть,

когда за то корысти ожидать могу.

Нисколько не более причастен Эроту тот, кто не из корысти, а ради полового удовлетворения терпит дурную и бес­сердечную жену. Так, комик Филиппид, высмеивая ритора Стратокла, сказал:

поцеловать в затылок не дотянешься.

Если и такое душевное состояние при­ходится назвать Эротом, то это Эрот поддельный и незаконный, как бы низво­дящий гинекей до Киносарга[2]. Или точ­нее: подобно тому как только горный орел — настоящий, тот, которого Гомер называет «черным» и «ловчим», а дру­гие — низкопородные, питающиеся по болотным местам рыбой и непроворны­ми птицами и в поисках пропитания часто издающие какие-то жалобные крики,— так и Эрот подлинный только один, обращенный к мальчикам, не «блистающий огнем желания», как ска­зал о любви к девушкам Анакреон, не «надушенный и наряженный», а про­стой и неиспорченный, каким ты уви­дишь его в философских собеседованиях в гимнасиях и палестрах, в поисках мо­лодых людей, достойных того, чтобы обратиться к ним с настойчивым благо­родным призывом к добродетели.

Но другого Эрота, расслабляющего и домоседствующего, близкого к женским уборам и ложам, ищущего изнежен­ности, развращенности и недостойных мужа наслаждений, чуждого дружбы и божественного огня, необходимо отверг­нуть... [Дафней]: «Если же, как говорит Протоген, с мальчиками не происхо­дит плотское общение, то как возможен Эрот там, где нет Афродиты, которую он волею богов призван почитать и ко­торая уделяет ему от своего достоинства и силы? А если и есть какой-то Эрот без Афродиты, подобно тому как су­ществует опьянение без вина, вызывае­мое напитком из фиг или ячменя, то он будет способен только возбуждать, не принося плода и завершения, а только пресыщение и отвращение».

6. Слушая это, Писий явно раздра­жался против Дафнея и, когда тот при­остановился, воскликнул: «Клянусь Ге­раклом, какое легкомыслие и какая дер­зость! Люди, уподобляясь собакам, ко­торых их пол привязывает к самке, пе­реселяют бога из гимнасиев, портиков и освещенных солнцем мест философских собеседований в притоны, с их бритвами и притираниями общедоступных жен­щин: ведь честным женщинам, конечно, не подобает ни влюбляться, ни быть предметом влюбленности».

Тут, вспоминал мой отец, он сам, при­коснувшись к руке Протогена, сказал:

«То слово изощрило рать аргивскую.

Клянусь Зевсом, Писий, забыв всякую меру, заставляет нас стать на сторону Дафнея. Ведь он устраняет из брачного общения любовь и делает его непри­частным к вдохновляемой божеством дружбе; а тогда, без порождаемых Эро­том доверия и приязни, целость брака поддерживается, словно ярмом и уздой, только стыдом и страхом».

«Какая же разница, относится ли к вере в Зевса, или в Афину, или в Эрота то, что мы станем подвергать сомнению или отрицанию? Ведь не впервые ныне Эрот требует алтаря и жертвоприноше­ния, он не пришелец, воспринятый нами от варварского суеверия, как какие-нибудь Аттисы и Адонисы, тайком про­бравшиеся к нам под покровительством полумужей и женщин и присвоившие себе не подобающие им почести, за что они должны были бы подвергнуться су­дебному преследованию.

Когда Эмпедокл говорит о Дружбе:

Разумом видима только она, а глазам недоступна,—

то это же надо отнести и к Эроту: он имеет не зримый, а только умопостигае­мый образ, наравне с наиболее древни­ми богами.

Если ты для каждого из них будешь добиваться доказательств существова­ния, если будешь исследовать все свя­щенное и к каждому алтарю подходить с философской проверкой, то ни один из этих богов не останется за пределами твоих придирчивых подозрений. Не бу­дут уклоняться далеко.

Величье Афродиты кто постигнуть мог?

Она всему на свете процветание,

Ее творенье все, что на земле живет.

Совершенно справедливо назвал ее Эмпедокл[3] «дарящей жизнь», а Со­фокл[4]-- «благоплодной». И однако же, великое и удивительное дело Афродиты является и делом сопутствующего ей Эрота, без соучастия которого оно те­ряет всякую привлекательность, оста­ваясь

далеким от любви и почитания.

Действительно, чуждое Эроту телес­ное общение, имея своим пределом удовлетворение потребности, подобное удовлетворению голода и жажды, не приводит ни к чему прекрасному; но благодаря Эроту богиня, устраняя пре­сыщение, приносит дружескую любовь и душевное единение.

Поэтому Парменид[5] в «Происхожде­нии мира» говорит об Эроте как о стар­шем среди всех порождений Афродиты:

Первым Эрота она породила, древнейшего бога.

Гесиод[6] же с большей, по-моему, фило­софской глубиной называет Эрота ста­рейшим из всех вообще богов, причаст­ным к рождению всего существующего. Итак, если мы лишим Эрота приноси­мых ему почестей, то не останутся не­затронутыми и почести Афродиты. И тут нельзя ссылаться на то, что некоторые бранят Эрота, но воздерживаются от нападок на Афродиту; так, с одной и той же трагической сцены мы слышим:

Эрот бездельник — божество бездельников,—

а вместе с тем:

Киприда, дети,— это не только Киприда,

она может быть носительницей и многих других имен:

она и Аид, она и неистребимая жизнь,

она и исступленная Лисса.

Так и среди прочих богов нет, пожа­луй, ни одного, который избегнул бы злословия со стороны злословящего не­вежества. Обратимся к примеру Ареса, как бы занимающего на чертеже про­тивоположное Эроту место: сколько по­честей уделяют ему люди, и ему же при­ходится слышать столько порицаний:

Слепой Арес с обличьем вепря дикого

какие беды нам сулит, о женщины!

Гомер называет его перебежчиком и запятнанным кровью. Хрисипп[7], рас­суждая об его имени, вводит в свое объяснение злой смысл: он называет Ареса «убийцей», и по этому пути идут те, которые полагают, что Арес — это наименование буйственного, раздражи­тельного и злобного начала в нашей природе. Другие скажут, что Афроди­та — это любовное желание, Гермес -слово, Музы — искусства, Афина -разум. Ты видишь, какая пропасть без­божия разверзается перед нами, если мы сведем каждого бога к олицетворе­нию той или иной из наших страстей, способностей или добродетелей».

«Я это вижу,— отвечал Пемптид,— но нечестиво не только считать богов на­шими страстями, но и обратное — счи­тать наши страсти богами». Тогда отец спросил: «Что же, считаешь ли ты Ареса богом или нашей страстью?» И когда Пемптид ответил, что Ареса, поддержи­вающего в нас гневливость и мужест­венность, он принимает за бога, отец воскликнул: «Значит, Пемптид, то, что в нас является началом буйства, воин­ственности, раздоров, имеет своего бога, а начало дружбы, общительности, сближения божеству непричастно? И когда люди убивают друг друга, то за ними: за их оружием, сражениями у стен, уводом добычи — имеет наблю­дение какой-то бог Эниалий или Стра-тий, судья и вершитель, а когда мы стре­мимся к душевной близости, завершаю­щейся брачным общением, то нет бога, который был бы нашим свидетелем, надзирателем, руководителем и помощ­ником?

Охотящимся на ланей, зайцев и оле­ней сопутствует с кличем некая богиня Агротера, а те, кто ловит волков и мед­ведей при помощи хитрых приспособле­ний — подкопов и тенет,— обращаются с молитвой к Аристею,

кто для зверей ловушки первым устроил.

У Эсхила Геракл, намереваясь за­стрелить птицу, призывает в помощники другого бога:

Феб дальновержец, ты направь стрелу мою.

А человека, добивающегося самой прекрасной добычи — любви, не на­правляет и не поддерживает ни один бог, ни один демон? Я думаю, что ни дуб, ни оливы, ни виноградная лоза, которую Гомер почтил названием «укрощен­ной», не превосходят, милый Дафней, красотой и достоинством человеческое растение, которое черпает силы своего развития в просвечивающей в нем свежести и красоте как тела, так и души»...

Ведь мы видим воина, который, отло­жив в сторону свои доспехи, отрешился и от воинственного исступления:

Покорился Атрид, и клевреты

весело с плеч Менелая оружия светлые сняли,

он сидит как посторонний наблюдатель подвигов других; необузданные пляски вакхантов и корибантов затихают и успокаиваются, как только музыканты оставили трохеический ритм и фригий­ский лад; точно так же и Пифия[8], сойдя со вдохновляющего ее треножника, об­ретает полное успокоение. Но любовное безумие, раз оно охватило и воспламе­нило человека, не прекратит никакая Муза, никакой чарующий напев, ника­кая перемена места: влюбленные и в присутствии прекрасного предмета их любви находят в нем отраду, и в отсут­ствии тоскуют по нем, и днем пресле­дуют, и ночью поют у его дверей, и трезвые призывают, и в застолье при­ветствуют.

Сказанное кем-то о созданиях поэти­ческого воображения, что они могут быть названы снами бодрствующих людей, с большим основанием можно отнести к воображению влюбленных, которые, находясь вдали от своих воз­любленных, разговаривают с ними как с присутствующими, приветствуют их, обращаются к ним с упреками. Ведь наше зрение все остальные образы вписывает в память как бы водяными красками, и они скоро бледнеют и исчезают, и только образы любимых, как вписанные восковой краской, сохра­няются навсегда живыми, движущими­ся, говорящими.

Римлянин Катон говорил, что душа влюбленного живет в душе любимого. Я же сказал бы, что в душе влюбленного присутствует вся душа любимого, вся его жизнь, характер и действия и благо­даря этому влюбленный легко сокраща­ет долгий путь, подобно киникам, кото­рые говорят, что нашли «верный и ско­рый путь к добродетели». Ведь душа быстро приходит к дружбе и добродете­ли, как бы несомая на волне страсти вместе с богом.

Подводя итог, я скажу, что не без участия божества преисполняет восторг души влюбленных и не иной является их покровителем и направителем, как тот, которому мы посвящаем нынешнее празднование и приносим жертву.

Но так как мы различаем богов преи­мущественно по их силе и полезности, соответственно с тем, что и среди че­ловеческих преимуществ мы выделяем как наиболее божественные царствен­ность и добродетель, рассмотрим сна­чала, не уступает ли Эрот в силе кому-либо из богов.

Великую силу победы всегда одерживает Киприда,—

говорит Софокл; велика и мощь Ареса; но в этих богах мы некоторым образом наблюдаем те две силы, которые в той или иной мере уделены и остальным богам: одна из них направлена на сбли­жение с прекрасным, другая — на про­тиводействие злому, и обе изначала врожденны нашей душе, как это разви­вает Платон в своем учении об идеях.

Установим же сразу, что цена делу Афродиты, когда в нем не участвует Эрот, одна драхма и что юноша, не будучи влюбленным, не стал бы пере­носить труды и опасности ради чувст­венного наслаждения.

Не будем называть Фрину[9], милый друг, но как часто какая-нибудь Лайда или Гнатенион,

Возжегши в доме свет призывный вечером,

выражает готовность принять у себя путника, но тот проходит не останавли­ваясь.

Но вот «подул внезапно ветер» Эрота и страсти, и то, что было так ничтожно, становится драгоценнее богатств Тантала[10] и царской власти Гигеса[11]. На­столько бессильна и безрадостна бла­госклонность Афродиты, если Эрот не оживит ее своим дыханием...

Очень кстати нам здесь вспомнилась Алкестида. Ведь хотя с Аресом у жен­щин нет ничего общего, она, одержимая Эротом, отваживается на смерть, вопре­ки своей женской природе. И если можно извлечь что-либо поучительное из мифов, то предание об Алкестиде, о Протесилае[12] и об Орфеевой Евридике показывает, что Эрот — единст­венный из богов, ради которого Аид оказывает уступку, тогда как вообще он, как говорит Софокл,

ни милости, ни снисхождения

не знает, свят ему один лишь свой закон.

Влюбленных же он совестится, и толь­ко по отношению к ним он не столь не­умолим и непреклонен. Поэтому, мой друг, хотя и хорошо быть посвященным в элевсинские таинства, я вижу, что и служителям, и посвященным в таинства Эрота уготована лучшая доля в Аиде; я не доверяюсь полностью мифам, но и не отказываю им вовсе в доверии; они каким-то образом соприкасаются с бо­жественной правдой, когда говорят, что есть для влюбленных какой-то путь вос­хождения из Аида к свету. Как именно это происходит, они не знают, как бы сбившись с тропы философского рас­суждения, которое было впервые пока­зано Платоном. Только слабые и не­ясные проблески истины рассеяны в еги­петской мифологии, но извлечь их и прийти от этих малых начал к великим выводам — дело очень трудное.

Итак, оставим это в стороне и после того, как мы показали силу Эрота, рас­смотрим его благосклонность к людям и оказываемые им благодеяния — не в том смысле, что он доставляет тем, на кого он обращен, много добра, ибо это очевидно для каждого, но еще больше в том смысле, что делает лучшими самих влюбленных. Еврипид[13], хотя и иску­шенный в делах Эрота, восхищается лишь наименее значительным из этих благ, когда говорит:

Поэтом делает

Эрот того, кто от природы Музам чужд.

Он делает также рассудительным лег­комысленного и мужественным, как мы видели, робкого — подобно тому как под воздействием жара гибкие древес­ные ветви становятся жесткими.

Каждый влюбленный, хотя бы он был от природы мелочен, становится щед­рым, предупредительным и великодуш­ным, всякие следы скаредности и среб­ролюбия в нем расплавляются, словно железо в огне, и он радуется, одаривая любимого, больше, чем радовался бы, сам получая подарки от других...

Более того,— сказал отец,— не прев­ращает ли Эрот вообще людей угрюмых и мрачных в приветливых и общитель­ных?

Там, где горит огонек, приветливый облик у дома,

не так ли светлеет от эротического огня и облик человека? Но большинство людей проявляют в последнем случае странное равнодушие: увидав ночью свет в доме, воспринимают это как нечто чудесное и восхитительное; а видя, как мелкая и низменная душа внезапно на­полняется разумением, свободолюбием, благородством, привлекательностью, щедростью, они не испытывают потреб­ности воскликнуть вслед за Телемахом:

Здесь ясно присутствие бога.

А неудивительно ли, скажи, Дафней, ради Харит, также и следующее. Влюб­ленный, пренебрегая почти всем, кроме предмета своей любви,— не только то­варищами и домашними, но и законами, и начальниками, и царями,— ничего не боясь и ни перед чем не преклоняясь, готовый противостать самому «копью перуна», при первом взгляде на своего возлюбленного

Поник, как кочет, рабское склонив крыло,

и его отвага сломлена, и подкошена гордость его души.

Уместно вспомнить и Сапфо, нахо­дясь по соседству с Музами. Римляне говорят, что сын Гефеста Как выдыхал струи пламени; а из уст Сапфо исходят речи поистине смешанные с огнем, и она в песнях воспроизводит жар своего сердца...

И ведь многие видят то же самое тело, ту же самую красоту, но охвачен Эро­том только один. По какой причине? Но разве непонятно, что имеет в виду Менандр, когда говорит, что любовь – это

души болезнь,

удар, источник раны внутренней.

Виновник этой болезни бог, который одного поразит, а других оставит не­затронутыми.

То, что было бы уместнее сказать в са­мом начале, я не должен оставить неска­занным хотя бы здесь, раз уж это «под­вернулось на уста», по выражению Эсхила, ибо это имеет величайшее зна­чение. Если для всего, что входит в наше сознание не через чувственное восприя­тие, мы черпаем доверие либо в мифе, либо в законе, либо в рассуждении, то во мнениях о богах нашими руководите­лями и зрителями всецело являются поэты, законодатели и, в третью оче­редь, философы. И что боги существуют, это все они утверждают одинаково, но весьма расходятся друг с другом отно­сительно их числа, взаимоотношений, сущности и силы. Философы полагают, что боги,

не зная болезней и старости,

не зная трудов, избежали тяжелостопной

переправы Ахеронта.

Отсюда для них неприемлемы вво­димые поэтами божества — Раздоры, Мольбы, и они отказываются признать в числе богов сыновей Ареса Страх и Ужас. Во многом философы расходятся и с законодателями. Так, Ксенофан[14] советовал египтянам, если они считают Осириса смертным, не почитать его как бога, а если считают богом, то не опла­кивать. С другой стороны, поэты и законодатели не хотят и слушать философов, говорящих как о богах о каких-то идеях, числах, монадах и духах, и не могут их понять.

Вообще мнения в этой области пред­ставляют великое разнообразие и про­тиворечивость. Но подобно тому как в Афинах некогда было три партии - паралиев, эпакриев и педиеев, которые находились в постоянных раздорах между собой, но впоследствии, собрав­шись вместе для голосования, отдали все голоса Солону, избрав его верхов­ным судьей, архонтом и законодателем, как мужа бесспорно первенствующего своими доблестями,— так и три теоло­гические партии, расходясь во мнениях и нелегко воспринимая отдельные взгля­ды одна от другой, в одном непоколеби­мо единодушны и Эрота одинаково включают в число богов наиболее вы­дающиеся из поэтов, законодателей и философов...

Мы также усматриваем большое сходство между Эротом и солнцем. Ни то ни другое не огонь, хотя это и утвер­ждают некоторые, а сладостное и жи­вительное сияние и тепло, которое, несясь от солнца к телу, доставляет ему питание и рост, а от Эрота — достав­ляет те же блага душам. И как солнце теплее, показавшись из туч после дождя или после тумана, так Эрот, восстанов­ленный примирением с любимым после размолвки, вызванной гневом или рев­ностью, становится сладостнее и силь­нее. Далее, как о солнце некоторые думают, что оно гаснет и возгорается, так же и Эрота они считают смертным и непостоянным. И наконец, как тело, не подвергшись предварительным упраж­нениям, не может без вреда для себя переносить сияние солнца, так и душа, не получив надлежащего воспитания, не способна безболезненно перенести Эрота: и тело и душа выходят из своего обычного состояния и впада­ют в болезнь, в которой должны винить не силу бога, а собственную слабость.

Только в том приходится установить различие, что солнце показывает зре­нию одинаково прекрасное и безобраз­ное, а Эрот направляет свой свет только на прекрасное, побуждая влюбленных только на него обращать взоры, а всем остальным пренебрегать.

Землю мы считаем вовсе не сходной с Афродитой, но те, кто называет Афро­дитой луну, опираются на некоторое сходство: луна причастна и земле и небу и является местом смешения бес­смертного и смертного; она бессильна сама по себе и остается темной, если не освещена солнцем, как Афодита без поддержки Эрота. Итак, можно приз­нать, что у луны больше сходства с Аф­родитой, а у солнца с Эротом, чем с ос­тальными богами, однако это сходст­во — отнюдь не полное тождество: как душа и тело — сущности не совпадаю­щие, а различные, так и солнце есть нечто зримое, а Эрот — нечто умозри­тельное. И если такое утверждение не покажется слишком резким, то можно было бы сказать, что солнце даже противодействует Эроту: оно отвлекает ум от умозрительного к ощутимому, чаруя прелестью зримого и соблазняя только в этом зримом искать и истину, и все блага, а более нигде.

Ко всему, что цветет, что блестит на земле,

Нас влечет необорная страсть,—

говорит Еврипид.

И не знаем мы мира иного,

а вернее, не помним, и только Эрот мо­жет напомнить забытое.

Действительно, подобно тому как у проснувшегося при сильном и ярком свете расходятся и разбегаются все об­разы, явившиеся его душе во сне, так при том изменении бытия, какое состав­ляет рождение в этот свет, солнце, оче­видно, поражает наше сознание как бы неким зелием, и от радостного удивле­ния забывается все то прежнее. А между тем подлинной явью для души было именно то бытие, и, придя сюда, она видит сон, в котором с восхищением приветствует солнце как прекраснейший и божественнейший образ.

Радостно-ложным она обольщается тотчас виденьем,

уверенная, что все, окружающее ее здесь, прекрасно и ценно, пока не встре­тится ей в лице божественного Эрота здравый врачеватель и спаситель: ведя ее от тел к истине, из Аида в «поле исти­ны», где утверждена великая и чистая и неложная красота, которой она жаж­дет приобщиться, он направляет ее, как руководитель таинств — их участника.

Но раз душа возвращена в этот мир, Эрот не может общаться с ней самой по себе, а только при посредстве тела. Подобно тому как геометры, обращаясь к ученикам, еще не способным предста­вить себе умопостигаемые предметы, показывают им осязаемые и зримые воспроизведенные подобия шаров, ку­бов, додекаэдров, так небесный Эрот, изощряясь в очертаниях, красках и формах, показывает нам в блистаю­щих молодостью образах отражения прекрасного — прекрасные, но боже­ственного — смертные, не подвержен­ного изменениям — подверженные, умо­постигаемого — чувственные и так по­степенно пробуждает нашу разгораю­щуюся память.

И вот некоторые, ложно наставляе­мые друзьями и близкими, пытаясь насильно и безрассудно погасить страсть, не пришли ни к чему хорошему, но или наполнились чадом смятения, или, обратившись к темным и недостой­ным наслаждениям, бесславно увяли. Те же, кто, руководствуясь здравыми рас­суждениями и совестью, как бы отняли у огня его безудержность, но оставили душе сияние, свет и теплоту, которая вызывает не сотрясение, как сказал кто-то, теснящее атомы семени под воздействием возбуждения и благодаря их гладкости, а удивительный живот­ворный разлив, подобный движению со­ков в растении и раскрывающий поры взаимопонимания и благорасположе­ния. Не проходит много времени, и они, минуя тело любимых, проникают до глу­бины их существа, разверзшимися оча­ми созерцают их нравственный облик и вступают в общение с ними в речах и делах, если те хранят в душе очертания и образ прекрасного; если же нет, то оставляют их без внимания и обраща­ются к другим, подобно тому как пчелы оставляют пышно расцветшие, но не содержащие меда растения. Там же, где они встречают след, намек, радост­ный признак присутствия бога, они ис­полняются божественного восторга и загораются радостным воспоминанием того, что поистине всем несет радость, блаженство и любовь...

Говорят, что цветущая внешность - это «цвет добродетелей». Нелепо же ду­мать, что женщина не может иметь и признаков природной добродетели. Ведь правильно сказано в стихах Эсхила:

Надежный признак для меня влюбленности

горящий взор вкусившей мужа девушки.

Но разве во внешности женщины воз­можны только признаки дерзновенного, разнузданного и испорченного нрава, а скромность и целомудрие в ней све­титься не могут? Или много и такого зримо обнаруживается, но не трогает душу и не призывает Эрота? И то и дру­гое предположение противно разуму и истине.

Итак, раз доказано, что обоим полам присущи одни и те же черты и они долж­ны совместно вести защиту от общего противника, выступим, Дафней, против тех соображений, которые только что развил Зевксипп. Он отождествил Эрота с неукротимой страстью, уносящей душу к необузданности, не столько будучи сам убежден в этом, сколько наслушав­шись от людей угрюмых и чуждых Эро­ту. Одни из них, привлеченные при­даным, вводят в свой дом ничтожных женщин, а вместе с деньгами — мелоч­ные расчеты, влекущие за собой каждо­дневные супружеские раздоры. Другие, озабоченные более тем, чтобы найти потомство, а не жену, уподобляются ци­кадам, откладывающим свою грену на морской лук или что-либо подобное: народив детей с кем пришлось, они готовы распроститься с браком или же, оставаясь в нем, не думают о том, чтобы любить и быть любимыми.

А между тем само слово «уважать», лишь одной буквой отличаясь от «вме­щать», как мне кажется, прямо пока­зывает возникающее под воздействием времени и привычки соединенное с необ­ходимостью благоволение. Тот, кого Эрот внезапно поразит своим веянием, сначала будет сохранять различение «моего» и «не моего», как говорится в Платоновом «Государстве»: ибо не сра­зу оказывается «все общее у друзей» и равным образом у влюбленных. Но, преодолевая раздельность тел, они по­степенно сводят и сплавляют свои души, не желая быть двумя и не считая себя двумя.

Взаимная терпимость, столь необхо­димая в браке, еще более, чем внутрен­ним влечением, воспитывается извне под воздействием совести и боязни, вну­шаемой законами: они всегда остаются в поле зрения живущих совместно, которые

Узде, кормилу следуют покорственно.

Но Эрот приносит столько самообла­дания, постоянства, доверия, что если войдет в соприкосновение даже с не­обузданной душой, то отвратит ее от других влюбленных, сломив ее дерзо­стность, сокрушив ее надменность и гру­бость и внушив ей совестливость, сдер­жанность и спокойствие, и, придав скромный образ, сделает ее послушной только одному...

Но для женщины это сближение - источник дружбы, как приобщение к ве­ликим таинствам. И тут меньше озна­чает сама радость общения, чем воз­растающее от него с каждым днем взаимное уважение, приязнь и желанность. Не пустое говорят Дельфы, назы­вая Афродиту «желанной», и Гомер, именуя брачное сочетание любовью. Солон показал себя мудрым законода­телем в вопросах брака, предписав сближаться с женами не реже чем триж­ды в месяц, не ради наслаждения, а с тем, чтобы, обновляя брак, освободить его от набирающихся при всей взаимной благожелательности в повседневной жизни разногласий — наподобие того как государства время от времени во­зобновляют свои дружественные дого­воры...

Нелепо, как я уже сказал, утверждать, что женщинам вообще чужда добродетель. Надо ли говорить, в част­ности, об их скромности и рассудитель­ности, об их верности и справедливости, если многие из них показали замеча­тельные примеры мужества, героизма и величия духа? Но, не отрицая их пре­красной природы во всем прочем, отка­зывать им в способности к дружбе и вовсе дико.

Женщины глубоко любят своих детей и супругов, и их добросердечность -благодатная почва для дружбы, дове­рия и приязни. Подобно тому как поэ­зия, украсив речь напевностью, разме­ренностью и ритмом, придала ей и боль­шую воспитательную силу, и большую способность причинить вред, так при­рода, одарив женщину миловидностью лица, проникновенностью голоса и привлекательностью внешнего вида, да­ла дурной женщине средства совращать и обманывать, а благонравной — сни­скать расположение и дружбу мужа.

Платон, видя, что Ксенократ, человек выдающихся дарований, обладает слишком суровым характером, совето­вал ему приносить жертвы Харитам; а добродетельной женщине можно по­советовать приносить жертвы Эроту, чтобы он благосклонно охранял ее брак и не допустил ее мужа, увлекшись дру­гой женщиной, после этого с сокруше­нием повторить стих из комедии:

Какой жене я, злополучный, изменил!

Ибо в браке большее благо любить, чем быть любимым: это избавляет от многих ошибок и, более того, ото всего, что увечит и губит брак.

24. Болезненность в начале супру­жеских отношений, милый Зевксипп, не должна вызывать страх, как ранение или укус; а впрочем, пожалуй, и ране­ние, как в прививке деревьев, не пре­пятствие к тому, чтобы стать единым целым с близкой женщиной. Ранение к тому же и дает начало беременности: ибо нет смешения без приспособления одной части к другой.

Тяготят и детей начатки обучения, и философия — приступающих к ней юно­шей; но в дальнейшем не остается этой тягостности ни у них, ни у любящих су­пругов. Эрот сначала производит некое кипение и смятение, подобное тому, ка­кое бывает иногда при смешении двух различных жидкостей, но через некото­рое время, успокоившись и очистившись, он приходит к прочнейшей устой­чивости. Таково то соединение, которое поистине можно назвать соединением в целом, соединение супругов, объединен­ных Эротом, тогда как соединение лю­дей, только живущих вместе, можно уподобить соприкосновениям и перепле­тениям эпикуровских атомов, испыты­вающих непрерывный ряд взаимных столкновений и отталкиваний, но не создающих никакого единства, какое создает Эрот, присутствующий в брач­ном общении.

Нет никакой большей радости, более постоянной привязанности, столь свет­лой и завидной дружбы, как там,

Где однодушно живут, охраняя домашний порядок,

муж и жена.

И закон покровительствует браку, и природа показывает, что даже богам нужен Эрот для совместного рождения. Поэты имеют основание говорить, что

Земля дождя алкает,

а Небо — Земли; философы учат, что солнце сочетается с луной и оплодотво­ряет ее; и разве Земле, матери людей, родительнице всех животных и расте­ний, не предстоит когда-нибудь погиб­нуть и совершенно угаснуть, когда мощ­ное желание бога покинет материю и она перестанет искать и черпать в нем начало и движение...

Но любовь к благородной женщине не только не знает осени и процветает при седине и морщинах, но остается в силе и до могильного памятника. Трудно найти примеры длительной любви маль­чиков, но нет числа примерам женской любви, полной верности, постоянства и самоотверженной готовности перенести любое испытание.

Плутарх.

Соч.

М., 1982. С. 544—582



[1] Плутарх Херонейский (ок. 45 - ок. 127) - греческий писатель и философ-моралист. В цент­ре его морали стоят понятия «просвещение» и «человеколюбие».

[2] Гинекей - женская половина дома, а Киносарг - местность подле Афин, где находился гимнасий для незаконнорожденных детей афинс­ких граждан.

[3] Эмпедокл (490- 430 до н. э.) - древне­греческий философ, поэт, врач, государственный деятель.

[4] Софокл (ок. 496- 406 до н. э.) - древне­греческий драматург.

[5] Парменид (VI в. до н. э.) - древнегречес­кий философ.

[6] Гесиод (VIII- VII вв. до н. э.) - древне­греческий поэт.

[7] Хрисипп (III в. до н. э.) - древнегреческий философ.

[8] Пифия - жрица- прорицательница в храме Аполлона в Дельфах.

[9] Фрина - знаменитая своей красотой и умом гетера.

[10] Тантал - легендарный царь.

[11] Гигес (начало VII в. до н. э.) - царь Лидии.

[12] Протесилай - по преданию, греческий во­ин, первым ступивший на землю Трои, хотя, по предсказанию Оракула, его ждала там смерть. Но по просьбе его жены Лаодамии Протесилаю было разрешено вновь показаться на земле.

[13] Еврипид (480- 406 до н. э.) - великий древнегреческий драматург.

[14] Ксенофан (ок. 570 - после 478 до н. э.) - древнегреческий поэт и философ.