Тит Лукреций Кар

Тит Лукреций Кар (ок. 99- 55 до н. э.) - древнеримский поэт и философ- материалист. Поэма «О природе вещей» популяризирует учение древнегреческого философа Эпикура (341- 270 до н. э.).

ТИТ ЛУКРЕЦИЙ КАР[1]

 Из поэмы «О природе вещей»

 ...Тою порою, когда возмужалое тело окрепло.

Вследствие разных причин возбуждаются разные вещи:

Образом только людским из людей извергается семя.

Только лишь выбьется вон и свое оно место оставит,

Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела,

В определенных местах накопляясь по жилам, и тотчас

Тут возбуждает само у людей детородные части,

Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье

Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть,

К телу стремяся тому, что наш ум уязвило любовью.

Обыкновенно ведь все упадают на рану, и брызжет

Кровь в направлении том, откуда удар был получен;

И если близок наш враг, то обрызган он алою влагой.

Также поэтому тот, кто поранен стрелою Венеры,—

Мальчик ли ранил его, обладающий женственным станом,

Женщина ль телом своим, напоенным всесильной любовью,—

Тянется прямо туда, откуда он ранен, и страстно

Жаждет сойтись и попасть своей влагой в тело из тела,

Ибо безмолвная страсть предвещает ему наслажденье.

Это Венера для нас; это мы называем Любовью,

В сердце отсюда течет сладострастья Венерина влага,

Капля за каплей сочась, и холодная следом забота.

Ибо, хоть та далеко, кого любишь,— всегда пред тобою

Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя.

Но убегать надо нам этих призраков, искореняя

Всё, что питает любовь, и свой ум направлять на другое,

Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,

А не хранить для любви единственной, нас охватившей,

Тем обрекая себя на заботу и верную муку.

Ведь не способна зажить застарелая язва, питаясь;

День от дня все растет и безумье, и тяжкое горе,

Ежели новыми ты не уймешь свои прежние раны.

Если их, свежих еще, не доверишь Венере Доступной

Иль не сумеешь уму иное придать направленье.

Вовсе Венеры плодов не лишен, кто любви избегает:

Он наслаждается тем, что дается без всяких страданий.

Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою,

Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья

Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных:

Сами не знают они, что насытить: глаза или руки?

Цель вожделений своих сжимают в объятьях и, телу

Боль причиняя порой, впиваются в губы зубами

Так, что немеют уста, ибо чистой здесь нету услады;

Жало таится внутри, побуждая любовников ранить

То, что внушает им страсть и откуда родилась их ярость.

Но в упоеньи любви утоляет страданья Венера,

Примесью нежных утех ослабляя боль от укусов,

Ибо надежда живет, что способно то самое тело,

Что разжигает огонь, его пламя заставить угаснуть.

Опровергает всегда заблуждение это природа.

Здесь неизменно одно: чем полнее у нас обладанье,

Тем все сильнее в груди распаляется дикая страстность.

Пища ведь или питье проникает во внутренность тела,

И раз она занимать способна известное место,

То и бывает легко утолить нам и голод и жажду.

Но человека лицо и вся его яркая прелесть

Тела насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут,

Тщетна надежда на них и нередко уносится ветром.

Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться

И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду,

Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и старанья:

Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может,—

Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных:

Не в состояньи они, созерцая, насытиться телом,

Выжать они ничего из нежного тела не могут,

Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях.

И, наконец, уже слившися с ним, посреди наслаждений

Юности свежей, когда предвещает им тело восторги,

И уж Венеры посев внедряется в женское лоно,

Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,

Дышат друг другу в лицо и кусают уста в поцелуе.

Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,

Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть,

Хоть и стремятся порой они этого, видно, добиться:

Так вожделенно они застревают в тенётах Венеры,—

Млеет их тело тогда, растворяясь в любовной усладе,

И, наконец, когда страсть, накопившися в жилах, прорвется,

То небольшой перерыв наступает в неистовом пыле,

Но возвращается вновь и безумье, и ярость все та же,

Лишь начинают опять устремляться к предмету желаний,

Средств не умея найти, чтобы справиться с этой напастью:

Так их изводит вконец неизвестная скрытая рана.

Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях,

И протекает их жизнь по капризу и воле другого;

Все достояние их в вавилонские ткани уходит,

Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя.

На умащенных ногах сикионская обувь сверкает,

Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом,

Треплется платье у них голубое, подобное волнам,

И постоянно оно пропитано потом Венеры.

Все состоянье отцов, нажитое честно, на ленты

Или на митры идет и заморские ценные ткани.

Пышно убранство пиров с роскошными яствами, игры

Вечно у них и вино, благовонья, венки и гирлянды.

Тщетно! Из самых глубин наслаждений исходит при этом

Горькое что-то, что их среди самых цветов донимает,

Иль потому, что грызет сознанье того, что проводят

Праздно они свою жизнь и погрязли в нечистом болоте

Иль оттого, что намек двусмысленный, брошенный «ею»,

В страстное сердце впился и пламенем в нем разгорелся,

Или же кажется им, что слишком стреляет глазами,

Иль загляделась «она» на другого и, видно, смеется.

Эти же беды в любви настоящей и самой счастливой

Также встречаются нам; а те, что ты можешь заметить,

Даже закрывши глаза, в любви безнадежной, несчастной

Неисчислимы. Итак, заранее лучше держаться

Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным,

Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться

Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю

Выйти, порвавши узлы, сплетенные крепко Венерой.

Но и запутавшись в них, ты все-таки мог бы избегнуть

Зла, если сам ты себе поперек v не стоял бы дороги,

Не замечая совсем пороков души или тела

И недостатков у той, которой желаешь и жаждешь.

Так большинство поступает людей в ослеплении страстью,

Видя достоинства там, где их вовсе у женщины нету;

Так что дурная собой и порочная часто предметом

Служит любовных утех, благоденствуя в высшем почете.

Часто смеются одни над другими, внушая Венеры

Милость снискать, коль они угнетаемы страстью позорной,

Не замечая своих, несчастные, больших напастей,

Черная кажется им «медуницей», грязнуха — «простушкой».

Коль сероглаза она, то — «Паллада сама», а худая –

«Козочка». Карлица то — «грациозная крошечка», «искра»;

Дылду они назовут «величавой», «достоинства полной»;

«Мило щебечет» заика для них, а немая — «стыдлива»;

Та, что несносно трещит беспрестанно,— «огонь настоящий»;

«Неги изящной полна» тщедушная им и больная;

Самая «сладость» для них, что кашляет в смертной чахотке;

Туша грудастая им — «Церера, кормящая Вакха»;

Если курноса — «Силена», губаста — «лобзания сладость».

Долго не кончить бы мне, приводя в этом роде примеры.

Но, даже будь у нее лицо как угодно прекрасно,

Пусть и все тело ее обаянием дышит Венеры,

Ведь и другие же есть; без нее-то ведь жили мы раньше;

Всё, что дурные собой, она делает так же, мы знаем,

И отравляет себя, несчастная, запахом скверным,

Так что служанки бегут от нее и украдкой смеются.

Но недопущенный все ж в слезах постоянно любовник

Ей на порог и цветы, и гирлянды кладет, майораном

Мажет он гордый косяк и двери, несчастный, целует.

Но лишь впустили б его и пахнуло бы чем-то, как тотчас

Стал бы предлогов искать благовидных к уходу, и долго

В сердце таимая им осеклась бы слезная просьба;

Стал бы себя упрекать он в глупости, видя, что больше

Качеств он «ей» приписал, чем то допустимо для смертной.

Это для наших Венер не тайна: с тем большим стараньем

Сторону жизни они закулисную прячут от взоров

Тех, кого удержать им хочется в сети любовной.

Тщетно: постигнуть легко это можешь и вывесть наружу

Все их секреты и все смехотворные их ухищренья,

Или, с другой стороны, коль «она» и кротка, и не вздорна,

Можешь сквозь пальцы взглянуть ты на слабости эти людские.

Кроме того, не всегда притворною дышит любовью

Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины

И поцелуем взасос увлажненные губы впивая.

Часто она от души это делает в жажде взаимных

Ласк, возбуждая его к состязанью на поле любовном.

И не могли бы никак ни скотина, ни звери, ни птицы,

Ни кобылицы самцам отдаваться в том случае, если

Не полыхала бы в них неуемно природная похоть

И не влекла бы она вожделенно к Венере стремиться.

Да и не видишь ли ты, как те, что утехой друг с другом

Сцеплены, часто от мук изнывают в оковах взаимных?

На перекрестках дорог нередко, стремясь разлучиться,

В разные стороны псы, из силы выбиваяся, тянут,

Крепко, однако, они застревают в тенетах Венеры!

И никогда б не пошли на это они, коль не знали б

Радости общих утех, что в обман и оковы ввергают—

Так что опять повторю я: утехи любви обоюдны.

Если в смешеньи семян случится, что женская сила

Верх над мужскою возьмет и ее одолеет внезапно,

С матерью схожих детей породит материнское семя,

Семя отцово — с отцом. А те, что походят, как видно,

И на отца и на мать и черты проявляют обоих,

Эти от плоти отца и от матери крови родятся,

Если Венеры стрелой семена возбужденные в теле

Вместе столкнутся, одним обоюдным гонимые пылом,

И ни одно победить не сможет, ни быть побежденным,

Может случиться и так, что дети порою бывают

С дедами схожи лицом и на прадедов часто походят.

Ибо нередко отцы в своем собственном теле скрывают

Множество первоначал в смешении многообразном,

Из роду в род от отцов к отцам по наследству идущих;

Так производит детей жеребьевкой Венера, и предков

Волосы, голос, лицо возрождает она у потомков.

Ибо ведь это всегда из семян возникает известных,

Так же, как лица у нас и тела, да и все наши члены.

Дальше: как женщин рождать способно отцовское семя,

Так материнская плоть — произвесть и мужское потомство.

Ибо зависят всегда от двоякого семени дети,

И на того из двоих родителей больше походит

Все, что родится, кому обязано больше; и видно,

Отпрыск ли это мужской или женское то порожденье.

И не по воле богов от иного посев плодотворный

Отнят, чтоб он никогда от любезных детей не услышал

Имя отца и навек в любви оставался бесплодным.

Многие думают так, и, скорбя, обагряют обильной

Кровью они алтари и дарами святилища полнят,

Чтобы могли понести от обильного семени жены.

Тщетно, однако, богам и оракулам их докучают:

Ибо бесплодны они оттого, что иль слишком густое

Семя у них, иль оно чрезмерно текуче и жидко.

Жидкое (так как прильнуть к надлежащему месту не может)

Тотчас стекает назад и уходит, плода не зачавши;

Семя же гуще, из них извергаяся сплоченным больше,

Чем надлежит, иль лететь не способно достаточно быстро,

Иль равномерно туда, куда нужно, проникнуть не может,

Или, проникнув, с трудом мешается с семенем женским.

Ибо зависит в любви от гармонии, видимо, много.

Этот скорее одну отягчает, а та от другого

Может скорей понести и беременной сделаться легче.

Многие жены, дотоль неплодными бывши во многих

Браках, нашли, наконец, однако, мужей, от которых

Были способны зачать и потомством от них насладиться.

Также нередко и те, у кого плодовитые жены

Всё ж не рожали детей, подходящих супруг находили

И свою старость детьми могли, наконец, обеспечить.

Крайне существенно тут, при смешеньи семян обоюдном,

Чтоб в сочетанье они плодотворное вместе сливались:

Жидкое семя — с густым, густое же — с семенем жидким.

Также существенно то, какой мы питаемся пищей.

Ибо от пищи одной семена в нашем теле густеют,

Наоборот, от другой становятся жиже и чахнут.

Также и способ, каким предаются любовным утехам,

Очень существен, затем, что считается часто, что жены

Могут удобней зачать по способу четвероногих,

Или зверей, потому что тогда достигают до нужных

Мест семена, коль опущена грудь и приподняты чресла.

И в сладострастных отнюдь не нуждаются жены движеньях.

Женщины сами себе зачинать не дают и мешают,

Если на похоть мужчин отвечают движением бедер

И вызывают у них из расслабленных тел истеченье.

Этим сбивают они борозду с надлежащей дороги,

Плуга и семени ток отводят от нужного места.

Эти движенья всегда преднамеренно делают девки,

Чтоб не беременеть им и на сносе не быть постоянно,

И утонченней дарить мужчинам любовные ласки,—

То, что для наших супруг, очевидно, нисколько не нужно.

Да и не воля богов, не Венерины стрелы причиной

Служат того, что порой и дурнушка бывает любима.

Ибо порою ее поведенье, приветливость нрава

И чистоплотность ведут к тому, что легко приучает

Женщина эта тебя проводить твою жизнь с нею вместе,

И, в завершенье всего, привычка любовь вызывает,

Ибо все то, что хотя и легко, но упорно долбится,

Все ж уступает всегда и в конце концов подается.

Разве не видишь того, как, падая, капля за каплей,

Точит каменья вода и насквозь наконец пробивает?

 

Тит Лукреций Кар.

О природе вещей.

М., 1983. С. 152—158



[1] Тит Лукреций Кар (ок. 99- 55 до н. э.) - древнеримский поэт и философ-материалист. Поэма «О природе вещей» популяризирует учение древнегреческого философа Эпикура (341- 270 до н. э.).