Пьер Абеляр и Элоиза

Пьер Абеляр (1079 - 1142) - французский философ, богослов и поэт. Преследовался церковью за некоторые философские положения, признанные еретическими, был осужден на двух церковных соборах. Взаимная любовь Абеляра и его ученицы Элоизы закончилась трагически: вскоре после заключения между ними, по настоянию дяди Элоизы, тайного брака, Абеляр по приказу того же дяди своей возлюбленной, оскорбленный тем, что брак продолжал оставаться тайным, был оскоплен. Абеляр и Элоиза стали монахами. «История моих бедствий» Абеляра, написанная между 1132 и 1136 г., и переписка между влюбленными - памятники и философии, и литературы, и любви. Элоиза - родилась предположительно в 1100 - 1101 г. Возлюбленная Абеляра училась в женском монастыре Аржантейль, великолепно знала латынь, занималась древнееврейским и древнегреческим, хорошо знала древнеримскую классическую литературу. Переписка относится примерно к 1132 - 1135 гг., когда Элоиза была уже монахиней.

ПЬЕР АБЕЛЯР

 Из «Истории моих бедствий»

 Ее дядя после ее бегства[1] чуть не со­шел с ума; никто, кроме испытавших то же горе, не мог бы понять силу его отчаяния и стыда. Но что ему сделать со мной и какие козни против меня устро­ить, этого он не знал. Он больше всего опасался, что если бы он убил или как-нибудь изувечил меня, то возлюбленнейшая его племянница поплатилась бы за это у меня на родине. Он не мог ни захватить, ни куда-нибудь силою зато­чить меня, так как я принял против это­го все меры предосторожности, не сом­неваясь, что он нападет на меня, как только сможет или посмеет это сделать.

Наконец, почувствовав сострадание к его безмерному горю и обвиняя себя самого в коварстве (и как бы в вели­чайшем предательстве), вызванном мо­ей любовью, я сам пришел к этому че­ловеку, прося у него прощения и обещая дать какое ему угодно удовлетворение. Я убеждал его, что мое поведение не покажется удивительным никому, кто хоть когда-нибудь испытал власть люб­ви и помнит, какие глубокие падения претерпевали из - за женщин даже вели­чайшие люди с самого начала сущест­вования человеческого рода. А чтобы еще больше его успокоить, я сам пред­ложил ему удовлетворение сверх всяких его ожиданий: а именно сказал, что я готов жениться на соблазненной, лишь бы это совершилось втайне и я не потерпел бы ущерба от молвы. Он на это согласился, скрепив соглашение по­целуем и честным словом, данным как им самим, так и его близкими, однако лишь для того, чтобы тем легче предать меня.

Отправившись вновь на родину, я привез оттуда свою подругу, собираясь вступить с ней в брак, но она не только не одобрила этого намерения, но даже старалась отговорить меня, обращая внимание на два обстоятельства: уг­рожающую мне опасность и мое бес­честие. Она клялась в том, что дядю ее нельзя умилостивить никаким способом, и впоследствии это оправдалось. Она спрашивала: как сможет она гордиться этим браком, который обесславит меня и равно унизит меня и ее; сколь большо­го наказания потребует для нее весь мир, если она отнимет у него такое ве­ликое светило; сколь много вызовет этот брак проклятий со стороны церкви, ка­кой принесет ей ущерб и сколь много слез исторгнет он у философов; как не­пристойно и прискорбно было бы, если бы я - человек, созданный природой для блага всех людей, - посвятил себя только одной женщине и подвергся та­кому позору!

Она решительно отказывалась от это­го брака, заявляя, что он явится для меня во всех отношениях постыдным и тягостным. Она подчеркивала и мое бес­славие после этого брака, и те труднос­ти брачной жизни, которых апостол убеждает нас избегать, говоря: «Свобо­ден ли ты от жены? Не ищи жены. Но если ты и женился, то не согрешил. И если дева выйдет замуж, то она не сог­решит. Таковые будут иметь скорбь плоти. Я же щажу вас». И далее: «Хочу, чтобы вы не имели забот». Если же, говорила она мне, я не послушаюсь ни совета апостола, ни указаний святых относительно тяжести брачного ига, то я должен по крайней мере обратиться за советом к философам и внимательно изучить то, что написано о браке ими самими, или же то, что написано о них. Нередко даже святые отцы старательно делают это ради нашего наставления. Таково, например, утверждение в пер­вой книге труда блаженного Иеронима «Против Иовиниана», где Иероним напоминает, что Теофраст[2], пространно и подробно охарактеризовавший невы­носимые тягости и постоянные беспо­койства брачной жизни, убедительней­шими доводами доказал, что мудрому человеку жениться не следует. К фило­софским доводам этого увещания сам блаженный Иероним прибавляет сле­дующее заключение: «Если по этому по­воду так рассуждает Теофраст, то кого же из христиан он не смутит?» В дру­гом месте того же труда Иероним гово­рит: «Цицерон после развода с Теренци - ей ответил решительным отказом на уговоры Гирция жениться на его сестре, заявив, что он не в состоянии равно заботиться и о жене, и о философии. Он ведь не сказал просто «заботить­ся», но прибавил еще и «равно», не же­лая уделять чему-либо иному такие же заботы, какие он уделял философии».

И если даже отвлечься теперь от это­го препятствия к философским заняти­ям, то представь себе условия совмест­ной жизни в законном браке. Что может быть общего между учениками и до­машней прислугой, между налоем для письма и детской люлькой, между кни­гами или таблицами и прялкой, между стилем, или каламом, и веретеном? Да­лее, кто же, намереваясь посвятить себя богословским или философским раз­мышлениям, может выносить плач де­тей, заунывные песни успокаивающих их кормилиц и гомон толпы домашних слуг и служанок? Кто в состоянии тер­пеливо смотреть на постоянную нечи­стоплотность маленьких детей? Это, скажешь ты, возможно для богачей, во дворцах или просторных домах кото­рых есть много различных комнат, для богачей, благосостояние которых не чувствительно к расходам и кото­рые не знают треволнений ежедневных забот. Но я возражу, что философы находятся совсем не в таком положении, как богачи; тот, кто печется о приоб­ретении богатства и занят мирскими заботами, не будет заниматься бого­словскими или философскими вопро­сами.

Поэтому - то знаменитые философы древности, в высшей степени презирав­шие мир и не только покидавшие мир­скую жизнь, но и прямо бежавшие от нее, отказывали себе во всех наслажде­ниях и искали успокоения только в объятиях философии. Один из них, и самый великий, - Сенека - в поучении Люцилию говорит так: «Нельзя зани­маться философией только на досуге; следует пренебречь всем, чтобы посвя­тить себя той, для которой мало и всей нашей жизни. Нет большой разницы, навсегда ты оставил философию или же только прервал занятия ею; ведь если ты перестал заниматься филосо­фией, она покинет тебя». С житейскими заботами следует бороться, не распуты­вая эти заботы, а удалясь от них. Итак, образ жизни, принятый у нас из любви к богу теми людьми, которые справед­ливо называются монахами[3], в язычес­ком мире был усвоен ради любви к фи­лософии знаменитыми у всех народов философами.

Ведь у любого народа - безразлич­но, языческого, иудейского или христи­анского - всегда имелись выдающиеся люди, превосходящие остальных по сво­ей вере или высокой нравственности и отличавшиеся от других людей стро­гостью жизни или воздержанностью. Таковы были среди древних иудеев назареи, посвящавшие себя богу сог­ласно закону, или сыны пророческие, ученики пророков Илии или Елисея, являвшиеся, по свидетельству блажен­ного Иеронима, ветхозаветными мона­хами...

Вспомни, что Сократ, женившись, прежде всего сам поплатился ужасны­ми неприятностями за это унижение философии, - его пример должен сде­лать других осторожнее...[4]

Абеляр Пьер. История моих бедствий. М., 1959. С. 26 - 29

 

ЭЛОИЗА

Из первого письма Абеляру

 Но оставим всех других в стороне. По­думай о том, сколь великий долг лежит на тебе предо мною лично: ведь тот долг, которым ты обязался вообще перед всеми женщинами, ты должен еще рев­ностней уплатить мне, твоей единствен­ной. Как много рассуждений о вере ради наставления или ради утешения святых жен написали святые отцы, и то, что они сочиняли такие рассуждения с боль­шим усердием, твоя ученость знает луч­ше нашего ничтожества. Поэтому-то меня чрезвычайно удивило, что ты уже предал забвению нежные чувства, явив­шиеся поводом к нашему пострижению, так что ни уважение к Богу, ни любовь ко мне, ни примеры святых отцов не побуждают тебя к попыткам утешить меня - терзаемую волнением и удру­ченную уже длительной скорбью - бе­седой при личном свидании или хотя бы письмом в разлуке. А между тем ты знаешь: на тебе лежит тем большая обязанность предо мною, что, как всем известно, ты связан со мною таинст­вом брака; и это налагает на тебя тем больший долг, что, как это всем очевид­но, я всегда любила тебя безмерной любовью.

О мой любимейший! Все наши знают, сколь много я в тебе утратила и как злополучное наигнуснейшее и всем из­вестное предательство разлучило меня не только с тобой, но и с самой собой; но моя скорбь еще более возрастает при мысли не о самой утрате, а о том, как она совершилась. А ведь чем важнее причина скорби, тем сильнее должны быть и средства утешения. Принести же утешение должен не кто-либо иной, а ты сам: ты один был источником скорби, так будь же сам и милосердным утеши­телем. Только ты один можешь и опеча­лить, и обрадовать, и утешить меня. Только ты один и должен более всех это сделать: ведь я выполнила все твои желания, вплоть до того, что реши­лась по твоему приказанию погубить са­мое себя, так как ни в чем не могла про­тивиться твоей воле. Мало того: моя любовь (ведь вот что удивительно) об­ратилась в такое безумие, что я сама от­няла у себя безо всякой надежды на возвращение то единственное, к чему стремилась[5]. Ведь когда я сама по твое­му приказанию сменила без промедле­ния одежду, а вместе с нею и душу, я показала этим, что ты - единственный обладатель как моего тела, так и моей души.

Бог свидетель, что я никогда ничего не искала в тебе, кроме тебя самого; я желала иметь только тебя, а не то, что принадлежит тебе. Я не стремилась ни к брачному союзу, ни к получению по­дарков и старалась, как ты и сам зна­ешь, о доставлении наслаждений не се­бе, а тебе и об исполнении не своих, а твоих желаний. И хотя наименование супруги представляется более священ­ным и прочным, мне всегда было прият­нее называться твоей подругой или, если ты не оскорбишься, - твоею со­жительницей или любовницей. Я дума­ла, что, чем более я унижусь ради тебя, тем больше будет твоя любовь ко мне и тем меньше я могу повредить твоей выдающейся славе. Об этом ведь ты и сам не забыл в упомянутом выше своем утешительном послании к другу. Там же ты не пренебрег изложить и некоторые доводы, при помощи которых я пыта­лась удержать тебя от нашего несчаст­ного брака, хотя и умолчал о многих других, по которым я предпочитала бра­ку любовь, а оковам - свободу. При­зываю Бога в свидетели, что если бы император Август, владевший всем ми­ром, удостоил бы меня чести брачного предложения и навсегда утвердил бы за мной владычество над всем светом, то мне было бы и милей, и почетней назы­ваться твоей возлюбленной, нежели его императрицею. Ведь не тот непременно лучше, кто богаче или могуществен­ней: быть и богатым, и могуществен­ным - зависит от удачи, быть ли хоро­шим - зависит от добродетели.

И пусть не считает себя непродаж­ной та женщина, которая охотней выхо­дит замуж за богатого, чем за бедного, и прельщается больше имуществом сво­его мужа, чем им самим. Несомненно, что женщина, вступившая в брак из-за подобного прельщения, заслуживает платы, но - не любви. Конечно, такая женщина ищет богатства, а не мужа и, при возможности, захочет продаться тому, кто еще богаче. В этом ясно убеж­дает беседа женщины - философа Аспасии[6] с Ксенофонтом[7] и его женой, пере­данная Эсхином, учеником Сократа. В этой беседе Аспасия, приведя убеди­тельные философские соображения для примирения супругов, закончила свою речь таким образом: «А так как вы ре­шили, что в этой стране нет ни мужа лучше, ни жены приятней, то, конечно, вы всегда будете стремиться к тому, что вы считаете наилучшим, ибо ведь и ты, муж, женился на самой лучшей жене, и ты, жена, вышла замуж за самого луч­шего мужа». Разумеется, это мнение свято, и оно больше, нежели философ­ское, и его следует назвать не любомуд­рием, а самой мудростью. Заблуждение здесь свято, а ложь в супружестве бла­женна, дабы совершенная взаимная любовь сохраняла брачный союз неру­шимым не столько в силу телесного воз­держания, сколько в силу душевного целомудрия.

Но что дается другим путем заблуж­дения, мне было дано очевидной исти­ной. Ведь тогда как другие жены лишь сами думают о высоких свойствах своих мужей, я и даже весь свет не только предполагали, но и твердо знали о тво­их достоинствах. Итак, моя любовь к тебе была тем истиннее, чем далее отстоя­ла она от заблуждения. Кто даже из царей или философов мог равняться с тобой в славе? Какая страна, город или поселок не горели желанием уви­деть тебя? Кто, спрашиваю я, не спешил взглянуть на тебя, когда ты появлял­ся публично, и кто не провожал тебя напряженным взглядом, когда ты уда­лялся? Какая замужняя женщина, ка­кая девушка не томилась по тебе в тво­ем отсутствии и не пылала страстью в твоем присутствии? Какая королева или владетельная дама не завидовала моим радостям или моему браку? В особен­ности же, признаюсь тебе, ты обладал двумя качествами, которыми мог увлечь каких угодно женщин, а именно талан­тами поэта и певца. Этими качествами, насколько нам известно, другие фило­софы вовсе не обладали[8].

Как бы шутя, в минуту отдыха от фи­лософских занятий, ты сочинил и оста­вил много прекрасных по форме любов­ных стихов, и они были так приятны и по словам, и по напеву, что часто пов­торялись всеми, и имя твое беспрестан­но звучало у всех на устах; сладость твоих мелодий не позволяла забыть те­бя даже необразованным людям. Этим - то ты больше всего и побуждал жен­щин вздыхать от любви к тебе. А так как в большинстве этих песен воспева­лась наша любовь, то и я в скором вре­мени стала известна во многих областях и возбудила к себе зависть многих жен­щин. Какие только прекрасные духов­ные и телесные качества не украшали твою юность! Какую женщину, хотя бы она и была тогда моей завистницей, мое несчастье не побудит пожалеть ме­ня, лишившуюся таких радостей? Кто из мужчин или женщин, пусть они рань­ше и были моими врагами, не смягчит­ся из сострадания ко мне?

Я принесла тебе много вреда, но во многом, как ты сам знаешь, я совсем невиновна. Ведь в преступлении важно не само деяние, а намерение соверша­ющего его лица. Справедливость оцени­вает не само деяние, а управлявшую им мысль. А о том, какие намерения по от­ношению к тебе я питала, ты один толь­ко и можешь судить по собственному опыту. Я всецело предаю себя твоему суду и во всем подчиняюсь твоему сви­детельству. Скажи мне, если можешь, только одно: почему после нашего пост­рижения, совершившегося исключительно по твоему единоличному решению, ты стал относиться ко мне так небрежно и невнимательно, что я не могу ни от­дохнуть в личной беседе с тобой, ни уте­шиться, получая от тебя письма? Объясни мне это, если можешь, или же я сама выскажу то, что чувствую и что уже все подозревают.

Тебя соединяла со мной не столько дружба, сколько вожделение, не столь­ко любовь, сколько пыл страсти. И вот, когда прекратилось то, чего ты желал, одновременно исчезли и те чувства, ко­торые ты выражал ради этих желаний. О возлюбленнейший, это догадка не столько моя, сколько всех, не столько личная, сколько общая, не столько част­ная, сколько общественная. О, если бы так казалось мне одной, о, если бы твоя любовь нашла что-нибудь извиняющее, от чего - пусть немного - успокоилась бы моя скорбь! О, если бы я могла при­думать причины, которые, извиняя тебя, как-либо опровергли бы мое низкое предположение! Умоляю тебя, исполни мою просьбу: ты увидишь, что она не­значительна и нисколько не затруднит тебя. Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, то по крайней ме­ре подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях, которых у тебя такое изобилие. Напрасно я буду ожи­дать от тебя щедрости на деле, если буду подозревать, что ты скуп на слова.

О, если бы, мой дорогой, твоя при­вязанность ко мне была не столь уверен­на, ты больше бы заботился обо мне! А ныне, чем более ты уверен во мне, в результате моих стараний, тем больше я вынуждена терпеть твое ко мне невни­мание. Умоляю тебя, вспомни, что я для тебя сделала, и подумай о том, чем ты мне обязан. Пока я наслаждалась с тобой плотской страстью, многим было неясно, почему я так поступаю: по люб­ви ли к тебе или ради чувственности. Ныне же конец являет, что побуждало меня в начале. Ведь я отреклась совер­шенно от всех удовольствий, лишь бы повиноваться твоей воле. Я не сохра­нила ничего, кроме желания быть те­перь целиком твоей. Подумай же о том, насколько ты несправедлив, когда того, чья заслуга пред тобою больше, ты вознаграждаешь меньше и даже вооб­ще ничего не даешь, хотя от тебя тре­буется весьма малое и то, что выполнить тебе очень легко.

Итак, самим Богом, коему ты посвя­тил себя, заклинаю тебя восстановить каким угодно способом твое общение со мною и написать мне что-либо утеши­тельное, - хотя бы с тем намерением, чтобы, ободренная, я могла ревност­нее отдаться божественному служению. Прежде, когда ты увлекал меня к мир­ским наслаждениям, твои письма час­то приходили ко мне и ты нередко вос­певал в стихах твою Элоизу, имя ко­торой было у всех на устах; оно зву­чало на всех площадях и во всех домах. Насколько же теперь праведней увле­кать меня к Богу, чем тогда - к нас­лаждениям. Умоляю тебя: взвесь то, чем ты мне обязан, и отнесись внимательней к моим просьбам.

Заключаю длинное письмо кратким концом. Прощай, единственный!

Абеляр Пьер. История моих бедствий. С. 66 - 71

 

Из второго письма Абеляру

 И в «Экклезиасте»[9]: «Обозрел я миры духом моим, и нашел я, что жен­щина горше смерти, ибо она сама сеть охотничья, сердце ее - невод, а руки ее оковы. Угождающий Богу спасется от нее, а грешник будет уловлен ею».

Уже первая женщина тотчас же ли­шила своего мужа рая и, будучи соз­дана Господом в помощь мужу, обра­тилась в величайшую погибель для него. Сильнейшего перед Господом из назареев, рождение коего было возвещено ан­гелом, одолела одна лишь Далила[10], ко­торая предала его врагам и, ослепив его, довела до такого отчаяния, что он погиб под развалинами вместе с вра­гами. Мудрейшего из всех людей, Со­ломона, женщина, с которой он вступил в связь, до того сбила с толку и дове­ла до безумия, что он, избранный Богом для построения храма (тогда как отцу его, праведному Давиду, в этом было отказано), впал в идолопоклонство и пребывал в нем до конца своей жизни[11], навсегда оставив поклонение Богу, ко­торое он сам же на словах и в писа­ниях проповедовал и которому учил. Праведнейший Иов[12] выдержал послед­нюю и самую тяжелую борьбу со сво­ей женой, которая побуждала его про­клясть Бога. Коварнейший искуситель прекрасно знал по многократному опы­ту, что мужья легче всего находят ги­бель именно из - за своих жен.

Простирая и на нас привычную свою злобу, он попытался через брак наш достичь того, чего не смог добиться чрез наше прелюбодеяние; так как ему не было дозволено употребить для зла зло, то он употребил во зло само благо. Бла­годарение Богу, что искуситель не вов­лек меня в грех по моей доброй воле, как упомянутых выше женщин, хотя и сделал мою любовь причиной совершен­ного злодеяния. Но хотя невинность моя и сохранила мой дух чистым от этого злодеяния и я непричастна к нему, од­нако ранее я совершила много грехов, кои не позволяют мне оставаться в полной к этому злодеянию непричаст­ности. Ведь, предаваясь до этого долгое время наслаждениям плотского сладо­страстия, я сама заслужила тогда то, от чего теперь мучаюсь, и понесенное мною наказание явилось заслуженным след­ствием моих прежних грехов. Злополуч­ный конец имеет своею причиной дур­ное начало. О, если бы я за все это мог­ла подвергнуться надлежащей каре, чтобы хоть как-нибудь отплатить за боль твоей раны длительным покаянием и чтобы те страдания, которые испы­тывало твое тело в течение некоторо­го времени, я, во имя справедливости, претерпевала в уничижении духа в течение всей моей жизни и стала бы этим угодной если не Богу, то хотя бы тебе!

Сознаваясь в слабости моего истин­но несчастнейшего духа, я не в силах отыскать такое покаяние, которым я могла бы умилостивить Бога, обвиняе­мого мною все время в величайшей жестокости из - за этой несправедливос­ти; делая этим противное его предначер­танию, я более оскорбляю его своим воз­мущением, чем умилостивляю своим раскаянием. Разве можно назвать каю­щимися грешников, как бы они ни умер­щвляли свою плоть, если при этом дух их еще сохраняет в себе стремление к греху и пылает прежними желани­ями?! Ведь всякому легко призна­ваться на исповеди в грехах и даже смирять свою плоть внешними истя­заниями, но поистине крайне трудно отвратить свою душу от стремления к величайшим наслаждениям...

И в самом деле, любовные наслаж­дения, которым мы оба одинаково пре­давались, были тогда для меня настоль­ко приятны, что они не могут ни утра­тить для меня прелесть, ни хоть сколько-нибудь изгладиться из моей памяти. Куда бы ни обратилась я, они повсюду являются моим очам и возбуждают во мне желания. Даже во сне не щадят меня эти мечтания. Даже во время тор­жественного богослужения, когда мо­литва должна быть особенно чистою, грешные видения этих наслаждений до такой степени овладевают моей несчаст­нейшей душой, что я более предаюсь этим гнусностям, чем молитве. И вмес­то того чтобы сокрушаться о содеян­ном, я чаще вздыхаю о несовершившем­ся. Не только то, что мы с тобой дела­ли, но даже места и минуты наших деяний наравне с твоим образом так глубоко запечатлелись в моей душе, что я как бы вновь переживаю все это и даже во сне не имею покоя от этих воспоминаний. Нередко мысли мои выражаются в непроизвольных дви­жениях и нечаянно вырывающихся словах...

Люди прославляют мое целомудрие, не зная о моем лицемерии. Они прини­мают за добродетель чистоту телесную, тогда как добродетель - свойство не тела, а души. Приобретя некоторую похвалу от людей, я не имею никакой заслуги пред Богом, испытывающим сердце и душу человека и видящим сокровенное. Меня считают благочести­вой в наше время, когда только в ред­ких случаях благочестие не является лицемерием и когда наибольшими пох­валами превозносится тот, кто не всту­пает в противоречие с общественным мнением.. Может быть, это до извест­ной степени и заслуживает похвалы и даже представляется угодным Богу, если кто - либо внешним своим поведе­нием - каковы бы ни были его намере­ния - не приводит к соблазну в церкви и из - за него имя Божье не подвергает­ся хуленью у неверных и не становит­ся предметом поношения у мирян тот духовный орден, к которому он сам при­надлежит. В этом заключается также некоторый дар божественного милосер­дия, которое дает возможность не то­лько делать добро, но и воздерживать­ся от зла. Но напрасно воздерживать­ся от зла, если не совершать затем доб­ра, согласно написанному: «Уклонись от зла и сотвори благо». Но и то и дру­гое напрасно, если оно не творится из любви к Богу.

Бог свидетель, что я всю мою жизнь больше опасалась оскорбить тебя, нежели Бога, и больше стремлюсь уго­дить тебе, чем ему. И в монастырь я вступила не из любви к Богу, а по твое­му приказанию. Подумай же, сколь печальную и жалкую жизнь я влачу, если и на земле я терплю это все нап­расно, и в будущей жизни не буду иметь никакой награды. Тебя, как и дру­гих, долго обманывало мое притворст­во, и ты принимал лицемерие за благо­честие, а потому, когда ты поручаешь себя моим молитвам, ты требуешь от ме­ня того, что я ожидаю от тебя. Умоляю тебя, не думай обо мне так и не переста­вай помогать мне своими молитвами. Не считай меня здоровой и не лишай меня милости исцеления. Не верь, что я в нем не нуждаюсь, и не уклоняйся от помощи в моей нужде. Не думай, что я сильна, и не дай мне погибнуть раньше, чем ты успеешь поддержать меня в моем па­дении.

 Абеляр Пьер.

История моих бедствий.

С. 84 - 87



[1] Элоиза бежала с помощью Абеляра из дому, потому что ожидала ребенка.

[2] Теофраст (ок. 372 - 287 до н. э.) - древне­греческий философ и естествоиспытатель.

[3] Слово монах означает «живущий отдельно».

[4] Традиция приписывает (возможно, незаслу­женно) жене Сократа Ксантиппе ужасный харак­тер.

[5] Элоиза подчеркивает, что сама она постричь­ся в монастырь не хотела.

[6] Аспазия ( V в. до н. э.) - жена знаменитого афинского государственного деятеля Перикла, до замужества - гетера.

[7] Ксенофонт (ок. 430 - 355 до н. э.) - древне­греческий писатель и историк, ученик Сократа.

[8] Элоиза забывает, что Сенека или Лукреций Кар, например, были и философами, и поэтами.

[9] «Экклезиаст» - одна из книг, составляющих Ветхий завет; авторство ее приписывается биб­лейской традицией царю Соломону.

[10] Далила - возлюбленная иудейского героя Самсона, предавшая его.

[11] По библейской легенде, Соломона склонили к язычеству его жены-иноплеменницы.

[12] Иов - персонаж Ветхого завета; был подвергнут тяжелейшим испытаниям, но сохра­нил смирение и покорность Богу.