Марсилио Фичино

Марсилио Фичино (1433 - 1499) - итальянский философ, один из виднейших гуманистов, переводчик (на латынь) многих сочинений видных древнегреческих философов. «Комментарий на «Пир» Платона» - свидетельство попыток пере¬осмысления сочинений Платона, согласования их с новыми взглядами и христианским вероучением. Написан в 1468 - 1469 гг., издан в 1484 г.

МАРСИЛИО ФИЧИНО

 Из «Комментария на «Пир» Платона»

 ГЛАВА VI

О страстях любящих

 Из этого следует, что порыв любя­щего не утоляется ни видом, ни прикос­новением к телу. Ибо он желает не то или иное тело, но поклоняется, же­лает и испытывает трепет от сияния божественного величия, сверкающего в телах. Поэтому любящие не знают, чего желают или ждут, ибо не знают самого Бога, чей сокровенный вкус придает его делам некое наисладчайшее благовоние. Каковое благовоние повседневно нас возбуждает. Но мы ощущаем бла­говоние, вкуса, без сомнения, мы не знаем. Ибо когда мы, привлеченные явным благовонием, ощутим желание скрытого вкуса, мы не поймем, чего мы страстно желаем и что испытываем.

Из-за этого всегда случается, что лю­бящие некоторым образом боятся и вместе с тем почитают вид любящего. Ибо даже сильные и, я бы сказал, если бы не боялся, что кто-нибудь из вас, слушающих меня, покраснеет, муд­рые мужи испытывали это перед лицом низшего любимого. Ибо [то], что их пугает, приводит в уныние и покоряет, не является человеческим свойством. Ибо свойственная человеку сила всегда более возвышенна в более сильных и мудрых. Но этот блеск божественного, сверкающий в прекрасных вещах, как бы подобие Бога, побуждает любящих поражаться, трепетать и преклоняться. На том же основании любящий ради присутствия любимого презирает и ни во что не ставит богатства и почести. Ибо подобает, чтобы божественное предпочиталось человеческому.

Также часто случается, что любящий страстно желает перенестись в любимое существо. И не без причины, ибо он стремится и пытается из человека сде­латься Богом. Кто же не променяет человеческую сущность на божествен­ную? Так же бывает, что опутанные лю­бовью попеременно то вздыхают, то ра­дуются. Вздыхают потому, что утрачи­вают самих себя, теряют и разрушают. Радуются потому, что переносятся в нечто лучшее. Так же попеременно их бросает то в жар, то в холод, наподо­бие тех, кого поразила лихорадка. Ес­тественно, что их бросает в холод, по­тому что они теряют собственное тепло, естественно, и что в жар, поскольку они возгораются пыланием божествен­ных лучей. За холодом следует робость, за жаром - смелость. Вот почему они попеременно кажутся то робкими, то дерзкими. И кроме того, полюбив, самые тупые изостряют свой ум. Ибо кто же не станет видеть более остро при помощи небесных лучей? Но мы уже достаточно сказали о самом Эроте и красоте, его источнике, и о страстях любящих.

 

ГЛАВА VII

О двух родах любви и о двоякой Венере

 Ранее рассмотрим вкратце два рода любви. У Платона Павсаний утверж­дает, что Эрот является спутником Ве­неры. И полагает, что по необходи­мости существует столько же Эротов, сколько Венер. Он говорит о двух Вене­рах, которых соответственно сопровож­дают два Эрота. Одну Венеру он считает небесной, другую же вульгарной. Эта небесная Венера порождена небом без матери. Вульгарная же происходит от Юпитера и Дионы.

Платоники называют небо высшим богом, потому что как небо - это выс­шее тело - управляет и содержит [в себе] все тела, так этот высший бог превосходит все духи. Ум же называют многими именами. Ведь [они] то на­зывают [его] Сатурном, то Юпитером, то Венерой. Ибо этот ум существует, живет и мыслит. Сатурном они обычно именовали его сущность, Юпитером -жизнь, Венерой - мышление. Подоб­ным образом мы называем душу мира Сатурном, Юпитером и Венерой. Сатур­ном - потому, что постигает высшее, Юпитером - потому, что движет небес­ные тела, Венерой - потому, что по­рождает низшие тела.

Первая Венера, которая находится в уме, рождена небом без матери, так как, согласно физикам, мать - это мате­рия. Ум же этот чужд всякой сопри­частности с тленной материей. Вторая Венера, которая находится в душе ми­ра, происходит от Юпитера и Дионы. От Юпитера, то есть от той доблести души, которая движет небесные тела, так как она [доблесть] создала ту силу, которая порождает эти низшие [вещи]. Мать же ей приписывают по той при­чине, что полагают, что, рассеянная в материи мира, она имеет связь с ма­терией. Итак, говоря кратко, Венера двояка: одна есть то мышление, которое мы полагаем в ангельском уме; другая есть порождающая сила, приписанная мировой душе. У обеих в качестве по­добного им спутника имеется Эрот. Ибо одна врожденной любовью возносится к умопостижению божественной красоты. Другая же - своей любовью - к по­рождению той же красоты в телах. Одна вначале заключает в себе сияние божества, затем передает его вто­рой Венере. Та же переносит искры это­го сияния в материю мира. Благодаря присутствию такого рода искр отдель­ные тела мира, в меру природной их способности, представляются красивы­ми. Облики этих тел через глаза вос­принимает человеческий дух, который тоже обладает двоякой способностью, а именно силой понимания и силой порождения. Эта двоякая способность представляет в нас двух Венер, которых сопровождают два Эрота. Когда сперва нашим глазам является облик челове­ческого тела, наш ум, который являет­ся в нас первой Венерой, почитает и лю­бит его в качестве образа божествен­ной красоты и через него часто возно­сится к ней. Порождающая же сила, то есть вторая Венера, страстно желает породить подобную ей форму. Итак, Эрот сопутствует той и другой. Там -как желание созерцать, здесь - как желание порождать красоту. И тот и другой Эрот благороден и достоин пох­валы. Ибо и тот и другой следуют божественному образу.

Что же Павсаний порицает в любви? Я скажу вам. Если кто-либо, более стремясь к удовлетворению чувственной страсти, пренебрегает созерцанием, или предается этой страсти чрезмерно с жен­щинами или, вопреки естественному по­рядку, с мужчинами, или формы тела предпочитает красоте души, то он по­истине злоупотребляет достоинствами любви. Это злоупотребление любовью и порицает Парсаний. Тот же, кто пра­вильно ею пользуется, тот, конечно, хва­лит форму тела, но благодаря ей вос­принимает более возвышенную кра­соту души, ума и Бога и более пылко любит ее и восхищается ею. Долг же продолжения рода и плотского соеди­нения он выполняет настолько, насколь­ко предписывают естественный порядок и гражданские законы, установленные благоразумными людьми. Но об этом более подробно говорит Павсаний.

 

ГЛАВА VIII

Поощрение к любви. О любви простой и взаимной

 Вас же, о друзья, я прошу и закли­наю, чтобы вы предались всеми силами поистине божественному делу Эрота. И пусть вас не устрашит то, что, как говорят, сказал Платон о некоем лю­бовнике. Этот любовник, говорит он, есть смертная душа в своем теле и живая в чужом. И пусть также вас не смущает то, что пел Орфей о горь­ком и несчастном жребии любящих. Ибо, если угодно, прошу внимательно выслушать, как это следует по­нимать и чем тут можно помочь.

Платон называет любовь горькой ве­щью [в итал. тексте - сладостным горьким плодом]. И справедливо, пото­му что всякий, кто любит, умирает. Ор­фей называет ее glycypicron, то есть сладостно-горькой, так как любовь есть добровольная смерть. Поскольку она есть смерть, она горька, но, так как смерть эта добровольна, - сладостна. Умирает же всякий, кто любит, ибо его сознание, забыв о себе самом, всегда обращается к любовнику. Если он не раз­мышляет о себе, то, конечно, не мыслит в себе самом. Поэтому охваченный любовью дух не действует в себе самом, так как именно мышление является главным деянием души. А кто не дейст­вует в себе самом, тот и не пребывает в себе. Ибо эти два понятия - бытие и деяние - являются равнозначными. И не бывает бытия без деяния, и дея­ние не превосходит самое бытие. Никто не действует, когда не существует, и вез­де, где существует, действует. Следова­тельно, душа любящего пребывает не в нем самом, раз она в нем не действует. Если он не находится в себе, то также и не живет в самом себе. А кто не живет - тот мертв. А потому всякий, кто любит, умирает для себя [в себе]. Живет ли он по крайней мере в дру­гом? Разумеется.

Существует два вида любви: одна простая, другая взаимная. Простая, когда любимый не любит любящего. Тогда любящий целиком мертв. Ведь он не живет в себе, как мы уже дос­таточно доказали, как не живет и в любимом, потому что отвергнут им. Где же он тогда живет? Неужели же в воз­духе или в воде, в огне или земле, или в теле животного? Никоим образом. Ибо душа человека не живет в каком-нибудь ином теле, кроме человеческого. Так, может быть, она влачит жизнь в каком-нибудь ином теле нелюбимого че­ловека? Разумеется, нет. Ибо, если он не живет в том, в ком он страстно стремится жить, как он будет жить в другом? Следовательно, нигде не жи­вет тот, кто любит другого, но им не любим. По этой причине нелюбимый любящий вполне мертв. И никогда не воскреснет, если не пробудит его него­дование. Когда же любимый отвечает на любовь, то любящий по крайней мере живет в нем. В этом, разумеется, заключено нечто восхитительное.

Всякий раз, когда два человека ох­вачены взаимным благоволением, они живут один в другом. Эти люди поо­чередно превращаются один в другого, и каждый отдает себя другому, получая его взамен. Я понимаю, как они от­дают себя до самозабвения, но каким образом воспринимают другого - не понимаю. Ибо, кто не обладает самим собой, имеет много меньше возможнос­тей завладеть другим. А тут каждый обладает самим собой и [вместе с тем] обладает другим. Тот обладает собой, но в этом. Этот же обладает собой, но в том. Конечно, когда я люблю тебя, я узнаю себя любящего, в тебе, ду­мающем обо мне, и, потеряв себя своим небрежением, обретаю себя в тебе сох­раненным. То же ты совершаешь во мне.

И вот что еще представляется уди­вительным. Если я, потеряв себя, с твоей помощью себя обретаю вновь, то я посредством тебя обладаю собой; если посредством тебя я обладаю собой, то прежде и больше обладаю тобой, чем собой самим, я оказываюсь более близ­ким тебе, чем себе, так как я дости­гаю себя не иначе как посредством тебя. Именно этим сила [любовной] страсти отличается от необузданности Марса. Ибо так различаются власть и любовь. Властитель посредством себя овладевает другими, любящий посред­ством другого овладевает собой, и каж­дый из любящих, удаляясь от себя, приближается к другому и, умирая в себе, воскресает в другом. Но одна то­лько во взаимной любви есть смерть, воскресение же двойственно. Ибо тот, кто любит, единожды умирает в себе самом, так как пренебрегает собой. Вос­кресает же в любимом тотчас же, так как любимый постигает его страст­ной мыслью. Воскресает снова, так как в любимом узнает себя и не сомневает­ся, что он любим. О счастливая смерть, за которой следуют две жизни! О уди­вительная сделка, при которой кто от­дает самого себя ради другого - обла­дает другим и продолжает обладать со­бой! О неоценимая выгода, когда двое до такой степени делаются единым, что каждый из двух делается двумя и слов­но удвоен и, кто имел одну жизнь, благодаря этой смерти уже обладает двумя! Ибо кто однажды умер, воскре­сает дважды, и за одну жизнь обре­тает две, и из себя одного превращается в двоих.

Несомненно, наисправедливейшее во­змездие заключено во взаимной любви. Убийца должен быть наказан смертью. Кто станет отрицать, что убийца - лю­бимый, раз он отделяет душу от любя­щего? И кто станет отрицать, что в свою очередь умирает любимый, раз он по­добным же образом любит любящего?

Это возмездие вполне справедливо, так как один другому отдает душу, а тот отдает ему душу, полученную от не­го. Каждый из двух, любя, передает свою [душу], а, ответив на любовь, за свою возвращает чужую. Вот почему по справедливости должен любить вся­кий, кого любят. А кто не любит лю­бящего, должен быть признан виновным в убийстве. Мало того: вором, убийцей и святотатцем. Имуществом обладает бла­годаря телу, телом - благодаря душе. Следовательно, кто захватывает душу, которая обладает как телом, так и иму­ществом, душу захватывает вместе с телом и имуществом, благодаря чему он повинен троякой смерти, как вор, убий­ца и святотатец и притом как совер­шенно безобразный и отверженный [че­ловек]. Он может быть убит любым безнаказанно, если только не исполнит закон по своей воле, то есть не по­любит любящего. И тогда вместе с од­нажды умершим, подобно ему, он и сам умрет и вместе с дважды воскресшим точно так же дважды воскреснет.

Вышеприведенными доводами дока­зано, что любимый обречен ответно лю­бить любящего. Но мы докажем, что не только должен, но и понуждаем. Подобие создало Эрота. Подобие есть некое качество, тождественное [во мно­гих]. Ибо, если я подобен тебе, ты по необходимости также подобен мне. Сле­довательно, это же подобие, которое побуждает меня любить тебя, также заставляет любить меня. Кроме того, любовник отчуждается от себя и от­дается во власть любимому. Следова­тельно, любимый заботится о нем как о принадлежащей ему вещи, ибо свое всякому дорого. К этому добавляется то, что любящий запечатлевает в своей душе внешность любимого. Итак, душа любящего становится зеркалом, в кото­ром отражается облик любимого. Пото­му любимый, когда в любящем распоз­нает себя, понуждаем любить его. Аст­рологи полагают, что взаимность любви существует особенно между теми, при рождении которых происходит противо­стояние светил, то есть Солнца и Луны. К примеру, если я родился, когда Сол­нце было в созвездии Овна, а Луна в созвездии Весов, а ты - когда Сол­нце было в созвездии Весов, а Луна в созвездии Овна. Или между теми, для кого взойдет тот же либо подоб­ный знак и та же либо подобная пла­нета. Или если благоприятствующая планета будет обращена к восходу под одним и тем же углом. Или если Ве­нера окажется расположенной в том же доме рождения и под тем же граду­сом. Платоники добавляют: между те­ми, чья жизнь подчинена одному и тому же или подобному демону. Физики же и моралисты полагают, что подобие тем­перамента, питания, воспитания, обуче­ния, привычек и решений порождает те же желания. Далее, когда сочетаются многие причины, тогда сильнее оказы­вается взаимность, когда же объеди­няются все причины, тогда возникает страсть Финтии и Дамона, Ореста и Пилада[1].

 

ГЛАВА IX

Что ищут любящие

 Что, однако же, ищут они, когда вза­имно любят друг друга? Они ищут кра­соту. Ибо любовь есть желание наслаж­даться красотой. Красота же есть некое сияние, влекущее человеческую душу. Красота тела ведь есть не что иное, как само сияние, проявляющееся в при­влекательности красок и линий. Кра­сота же души есть сверкание, проявля­ющееся в согласии учености и нравов. Этот свет тела не воспринимает ни слух, ни обоняние, ни вкус, ни осязание, но только зрение. А коль скоро одно лишь зрение воспринимает его, то одно оно и наслаждается им. Итак, только одно зрение наслаждается телесной красо­той. Но так как любовь есть не что иное, как желание наслаждаться кра­сотой, а воспринимает ее только зрение, любящий довольствуется одним созер­цанием тела. Страсть же осязать не является ни частью любви, ни чувством любящего, но есть лишь вид необуз­данности и смятение рабской души. Кроме того, свет и красоту души мы воспринимаем только умом. А потому тот, кто постигает красоту души, до­вольствуется только умозрением. Нако­нец, между любящими происходит об­мен красотой. Муж наслаждается ли­цезрением красоты юного любовника. Юноша умом постигает красоту зрелого мужа. И тот, кто красив только телом, вследствие этого становится красив и душою. Кто красив только душою, свое телесное зрение насыщает телес­ною красотой. Это совершенно вос­хитительный обмен, он с обеих сторон достоин, полезен и приятен. Достоинст­во по крайней мере равно в обоих. Ибо равно достойно и учиться и учить. Приятности больше для старшего, ко­торый наслаждается лишь зрением и по­ниманием. Для юного же больше поль­зы. Ибо насколько душа превосходнее тела, настолько обретение красоты ду­ши ценнее, чем обретение красоты тела.

 

РЕЧЬ ТРЕТЬЯ

 ГЛАВА I

Эрот находится во всем и для всех

 До сих пор мы объясняли речь Павсания, теперь будем толковать речь Эриксимаха. Три вопроса должны быть рассмотрены нами, согласно мнению на­шего Эриксимаха. Во-первых, что Эрот, существуя во всех вещах, воздейству­ет на все. Затем, что он является твор­цом и хранителем всех природных ве­щей. В-третьих, что он наставник и господин отдельных искусств. В при­роде, бесспорно, усматриваются три степени вещей: высшие, низшие и рав­ные. Высшие - причина низших; низ­шие - создание высших; равные наде­лены тождественной природой. Причи­ны любят свои произведения как свои собственные части и образы. Более того, произведения стремятся к своим причи­нам как к своим охранительным на­чалам. Те же, которые помещены в од­ном и том же порядке, связаны друг с другом как подобные члены единого целого взаимной привязанностью. Вот почему Бог с неким благоволением ру­ководит и управляет ангелами, ангелы совместно с Богом - душами, души совместно с ними - телами. В этом ясно усматривается любовь высших к низшим.

И, с другой стороны, тела с вели­чайшей страстью связаны со своими душами и в высшей степени тяжело разлучаются с ними. Наши души стре­мятся к блаженству небесных сил, а небесные силы радостно почитают вели­чие .высшего божества. И это есть сос­тояние любви низших к высшим. Да­лее, частицы огня охотно соединяются друг с другом, равно как и частицы земли, воды и воздуха между собой и во всяком виде животных. Животные одного вида всегда относятся друг к другу со взаимным благоволением. В этом проявляется любовь между рав­ными и подобными. Итак, у кого же возникнут сомнения, что Эрот присущ всем и всему? И это есть то, что выс­казал Дионисий Ареопагит[2] в книге «О божественных именах», следуя Иеротею, такими словами: «Говоря о бо­жественной, либо ангельской, либо ду­ховной, либо животной, либо естествен­ной любви, мы подразумеваем некую врожденную и связующую силу, кото­рая заставляет высших заботиться о низших, равных согласует во взаимном общении, низших же, наконец, побуж­дает обратиться к лучшему и высшему». Так он сказал.

 

ГЛАВА II

Эрот есть творец и хранитель всего

 Второе же положение этой нашей ре­чи, где Эрот был назван создателем и хранителем всего, доказывается следу­ющим образом. Страсть распростра­нить собственное совершенство являет­ся некой любовью. Абсолютное совер­шенство заключено во всемогуществе Бога. Ее созерцает божественный ра­зум. И потому воля желает распростра­нить его же вне себя. Благодаря этой любви к распространению ею и создано все. По этой причине наш Дионисий говорил: «Божественная любовь не до­пускает, чтобы царь всего оставался бесплоден в себе самом». Тот же инс­тинкт распространения был внушен всем от этого первого творца. Вслед­ствие этого святые духи движут небеса и щедро раздают свои дары всем пос­ледующим [вещам]. Вследствие этого звезды рассеивают свой свет в элемен­тах. Вследствие этого огонь, сообщая свое тепло, движет воздух, воздух -воду, вода - землю. И наоборот, земля притягивает к себе воду, вода - воз­дух, он же - огонь, всякие травы и деревья жадно порождают свои подо­бия, рассеивая свои семена. Животные же и люди увлечены соблазном той же страсти к порождению потомства.

Если Эрот творит все, то так же и все сохраняет, ибо всегда на одного и того же падает обязанность созидания и сохранения. Ведь подобные сохраня­ются с помощью подобных. Любовь же притягивает подобное к подобному. От­дельные части земли, когда они свя­заны взаимной любовью, обращаются к другим подобным частям земли. Так же вся земля склоняется страстным же­ланием к подобному ей центру мира. Части воды несутся подобным образом друг к другу и к подходящему для них месту со всей массой воды. Так же поступают части огня и воздуха. И эти два элемента той же любовью влекутся к высшей подходящей для них и подобной им области. И небо тоже движимо врожденной любовью, как пи­сал Платон в «Политике». Ибо вся ду­ша неба находится одновременно в лю­бой его точке. Небо вращается из-за страсти к наслаждению душой таким образом, чтобы всеми своими частями получать это наслаждение. Оно несется очень быстро, чтобы как только может целиком одновременно находиться там, где одновременно находится вся душа. Кроме того, вогнутая поверхность боль­шей сферы есть естественное место мень­шей сферы. И потому, что любая часть этой сферы соединяется с какой-нибудь ее частью, любая желает дос­тичь всех частей. Если она покоится, отдельные части касаются отдельных частей, а не каждая всех. В быстром же движении достигается то, чего нель­зя достичь в покое. Движется же все очень быстро, чтобы любая часть сооб­разно своим силам достигла почти в то же время всех частей.

Наконец, все вещи сохраняются един­ством своих частей, от рассеяния же частей гибнут. Единство же этих частей создает взаимная любовь. Что можно усмотреть в соках нашего тела и эле­ментах мира, согласие которых, как го­ворил пифагореец Эмпедокл, поддер­живает и мир, и наши тела, а раздор разрушает их. Согласие же представ­ляет собой чередование мира и любви. Об этом же пел Орфей:

Только ты держишь бразды правле­ния всех этих [вещей].

 

 ГЛАВА III

Эрот наставник и правитель искусств

 Нам остается после этого показать, каким образом он является наставни­ком и правителем всех искусств. Мы поймем, что он является наставником искусств, если будем исходить из того, что никакое искусство нельзя ни от­крыть, ни изучить, если не побуждает к тому радость познания и желание от­крытия и если учитель не любит уче­ников, а ученики не будут страстно жаждать учения. Кроме того, его по зас лугам называют правителем. Ибо вся­кий, кто усердно следит за делом ху­дожеств и тщательно [их] завершает, ценит в высшей степени и сами ис­кусства, и людей, которыми они созда­ются. К этому добавим, что художники в отдельных искусствах не следуют ни­чему и не заботятся ни о чем, кроме как о ней.

Теперь мы вкратце рассмотрим те ис­кусства, которые у Платона упоминает Эриксимах. Ибо что же рассматривает медицина, как не то, каким образом четыре влаги нашего тела поочередно становятся и остаются друзьями и какие яства, напитки и прочие средства к поддержанию жизни и лечению любит и отыскивает природа? И здесь те же две любви, пошлую и небесную, кото­рые выше различал Павсаний, подоб­ным образом обнаруживает Эрикси­мах. Ибо умеренное и сдержанное тело несет в себе умеренную и приспособ­ленную для благоразумных деяний лю­бовь. Неумеренное же тело, напротив, несет в себе противоположную и склон­ную к противоположному любовь. Пер­вой следует уступать, никогда не пови­нуясь второй. Также в гимнастических упражнениях следует исследовать, ка­кое тело любит и требует каких способов упражнения и телодвижений. В земле­делии - какая почва требует каких се­мян и какого ухода и каким деревьям какой способ возделывания более пред­почтителен. То же наблюдается в му­зыке, мастера которой исследуют, какие числа к каким другим числам питают большую или меньшую любовь. Они на­ходят наименьшую любовь между од­ним и двумя и одним и семью. Но между одним, тремя, четырьмя, пятью и шестью они отыскивают более страст­ную любовь; между одним и восемью наиболее страстную. Благодаря опреде­ленным интервалам и определенной ме­ре они добиваются наибольшего согла­сия между высокими и низкими голо­сами. Из этого и рождается соединение и прелесть гармонии. Также они упоря­дочивают поочередно замедление и ус­корение, так что они становятся дру­жественными и задают упорядоченный ритм. В музыке различают два рода мелодии. Ибо существует некий серьез­ный и постоянный род, и есть другой -изнеженный и разнузданный. Первый, как рассудил Платон в книгах «Госу­дарство» и «Законы», полезен тем, кто его употребляет, второй вреден. Одному роду он в «Пире» предпослал музу Ура­нию, другому - Полигимнию. Одни лю­бят этот первый род, другие - второй. Нужно поощрять любовь первых и пре­доставлять им ту музыку, которой они домогаются; желаньям других следует сопротивляться. Ибо любовь первых не­бесная, других - пошлая.

Некая дружба, которую рассматри­вает астрономия, присуща звездам и че­тырем элементам. В них мы обнару­жим некоторым образом эти два вида любви. Ибо у них есть благоразумная любовь, когда они достигают гармонии с помощью взаимных усилий. Есть и разнузданная любовь, когда кто-либо из них чрезмерно любит себя, иными же некоторым образом пренебрегает. От первой любви происходит благодат­ная умеренность воздуха, спокойствие воды, плодородие земель, здоровье жи­вотных. От второй - противоположные им последствия.

Наконец, дар прорицателей и жре­цов, по-видимому, заключается прежде всего в том, чтобы научить нас, какие человеческие обряды приятны богу, как людям сделаться дружественными богу, какую меру любви и привязанности сле­дует прилагать к богу, родине, родите­лям и прочим, как живым, так и мерт­вым.

То же можно заметить о прочих ис­кусствах и вкратце заключить, что Эрот существует во всем и для всего и что он является создателем и хранителем всего и господином и наставником ис­кусств. Справедливо назвал его божест­венный Орфей: хитроумным, двояким и владеющим ключами от всего.

Ведь каким образом он обладает дво­якой природой, вы услышали сперва от Павсания, а затем от Эриксимаха. А по какой причине Орфей сказал о нем, что он владеет ключами мира, в дос­таточной мере мы можем понять из вы­шесказанного. Действительно, как мы показали, это стремление распростра­нить собственное совершенство, врож­денное всем вещам, раскрывает скры­тое и затаенное плодородие каждого, побуждая семена развиваться в плод, и выводит из недр каждого его силы, и зачинает плод, и, как бы освобождая плод с помощью тех же ключей, выводит на свет. Вот почему все части мира, так как они являются творением одного мастера и частями той же машины и подобными в существовании и жизни, поочередно связываются между собой некоей взаимной привязанностью, так что с полным основанием можно сказать, что Эрот есть вечный узел и соеди­нение мира, недвижимая опора его частей и прочное основание всей машины.

 

ГЛАВА IV

Ни одна часть мира не питает ненависти к другой части

 Если все это так, то никакие части этого творения никоим образом не могут быть враждебны между собой. Ибо огонь бежит от воды не из ненависти к воде, но из любви к самому себе, чтобы спастись от холода воды. И вода га­сит огонь не из ненависти к огню, но из некоего желания распространить свой холод, стремится породить подоб­ную себе воду из тела огня. Ибо, так как всякое естественное желание тяготеет к добру, а не к злу, намерением воды является не тушение огня, являющееся злом, а порождение подобной себе воды, что является добром. Ибо если бы она могла насытиться без уничтожения ог­ня, то, конечно, не губила бы огонь. Это же обоснование относится к ос­тальным вещам, которые кажутся вра­ждебными и противоположными. К при­меру, ягненок ненавидит не жизнь и вид волка, но его ужасает гибель, которая происходит от волка. И волк не из не­нависти к ягненку, а из любви к са­мому себе раздирает и пожирает его. И человек страшится не человека, а его пороков. И мы завидуем не дарам более могущественных и изобретательных лю­дей, не из ненависти к ним, но из любви к себе боясь оказаться у них в подчинении. Поэтому ничто не препят­ствует, чтобы Эрот был во всем и про­никал через все. Итак, если этот бог столь велик, что он присутствует всюду и проникает во все глубины, мы, несом­ненно, устрашимся его, как могучего господина, власти которого мы не в си­лах избежать; и как наимудрейшего су­дии, от которого наши мысли не могут быть сокрыты. Так как он является творцом и хранителем всего, словно от­цу, мы поклоняемся ему, почитаем как защитника и оплот. Так как он научил отдельным искусствам, мы следуем ему как наставнику. Благодаря этому творцу мы живем и существуем. Благодаря этому охранителю мы пребываем в веч­ности. Благодаря этому покровителю и судье мы управляемы. Благодаря этому наставнику мы обучаемся и образуемся к благой и блаженной жизни.

 

Эстетика Ренессанса.

М., 1981. Т. 1. С. 156 - 165



[1] Финтий и Дамон - полулегендарные сиракузцы, один из которых, приговоренный к казни тираном, отпросился на несколько дней, оставив вместо себя заложником друга, и чудом успел во­время возвратиться, преодолев множество помех. Орест и Пилад - легендарные друзья из числа ге­роев сказаний, примыкающих к троянскому эпосу; стали персонажами трагедий, поэм, стихотворе­ний.

[2] Дионисий Ареопагит - философ, живший в Афинах в I в.; ему приписывают, однако, сочи­нения, созданные не ранее второй половины V в. и оказавшие сильное влияние, в частности, на мыс­лителей Возрождения.