Западная Европа: Средние Века и Возрождение

Вступительная статья

II. ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА: СРЕДНИЕ ВЕКА И ВОЗРОЖДЕНИЕ

Под ударами пришельцев с востока и севера рухнула громадная Римская империя, и ее место заняли многочис­ленные «варварские» королевства. В уцелевшей же и пытавшейся поддер­живать имперские традиции половине прежнего гиганта - Византийской дер­жаве были довольно скоро закрыты философские школы, включая основан­ную еще Платоном Академию, закры­ты, как рассадники язычества, а на самом деле - как заповедники свобод­ной мысли. Философия в Европе на дол­гие годы стала религиозной, получив роль своего рода вспомогательной дис­циплины при богословии.

К тому же в роли философов высту­пали в основном священнослужители, в том числе монахи, и вряд ли можно бы­ло рассчитывать, что они внесут весо­мый вклад в философию любви.

Новые богословы далеко ушли от за­ветов Христа и апостола Павла в от­ношении к земной любви. Если Христос, согласно Евангелию, призывал «прос­тить блудницу» за то, что она много лю­била, если Павел, при всех своих кри­тических взглядах на брак, возвышал его и не унижал женщину, хотя и под­чинял ее мужчине (но - как церковь подчинена Христу), то в первые века новой эпохи в философии утвердилось резко отрицательное отношение и к по­ловой любви, и к женщине. На женщину категорически возложили, следуя Вет­хому завету, ответственность за древнее Адамово прегрешение, объявив ее сосу­дом соблазна и вратами адовыми...

Открывают этот раздел отрывки из «Исповеди» Августина Блаженного. Один из «отцов церкви», он воздвиг на рубеже между античностью и средне­вековьем грандиозное здание своего трактата «О граде Божием», в котором противопоставляет государственность, основанную «на любви к себе, доведен­ной до презрения к Богу», иной, духов­ной общности, где «любовь к Богу доведена до презрения к себе». «Исповедь» же - своеобразная лирико-философская автобиография, где великий бого­слов осуждает, в частности, любовные увлечения своей молодости, настаивая на том, что истинная любовь возможна лишь в Боге. Сходная позиция, вспом­ним, была выражена на нескольких страницах платоновского «Пира»; в будущем ей суждено стать одной из самых популярных позиций в религи­озной философии любви. В страстных увлечениях юности Августин раскаива­ется, оглядываясь на себя прежнего свысока, со снисходительным презрени­ем. Былые прегрешения не в силах вы­звать у него даже яростного гнева -лишь сожаление и осуждение.

Каким контрастом звучат после этого страстные речи живущих семью столе­тиями позже Абеляра и Элоизы, фран­цузского философа XII века и его воз­любленной! Причем Элоиза, кажется, ничуть не менее, чем ее славившийся умом и эрудицией супруг и учитель, знает творения мудрецов, не менее глу­боко умеет оценивать и события, и фи­лософские рассуждения; любит же она сильнее, яснее, ярче, человечнее.

На том, что и как пишут эти воз­любленные, сказывается мир схоласти­ческой премудрости, в котором оба они чувствуют себя как дома. Однако XII век - еще и время расцвета прован­сальской поэзии, где любовь не только воспевается, но и романтизируется, где земной ее характер не мешает возвы­шенным чувствам, но гармонично с ни­ми сочетается. И это тоже по-своему от­разилось в письмах Элоизы, оставшихся памятником как глубокого чувства, так и философской мысли.

Между прочим, даже по текстам Абе­ляра и Элоизы видно, что античность не была забыта в средневековье. Однако в эпоху Возрождения далекое прошлое попытались не только вспомнить, но и вернуть.

Возрождение древней философии бы­ло лишь одним из многих ответов куль­туры на потребности развивающегося общества. А в обществе постепенно из­менялось и отношение к любви. Расцвет лирической поэзии, начинающийся в Европе как раз с одиннадцатого века, не случаен. Запад успокаивался, пере­ходил после многовековых потрясений к относительно мирной жизни. В конце IX века нашла себе место на Дунае последняя волна великого переселения народов - мадьярская. Постепенно ос­лабевали норманнские набеги. Печене­гов, половцев, потом татаро-монголов задерживала своим живым щитом Древняя Русь. Жизнь в Западной Ев­ропе, несмотря на крестовые походы и феодальные раздоры, стала куда более устойчивой, а экономика ее делала все более широкие шаги в будущее.

По крайней мере у части западно­европейцев появлялось больше возмож­ностей для того, чтобы отдаваться мир­ным житейским радостям и творческому труду. Воспевать новые барды и мене­стрели стали уже не одни лишь воинские подвиги, и философы все чаще обраща­ются к осмыслению не одних лишь обя­занностей человека перед Богом.

Так, итальянский мыслитель Марсилио Фичино в своем XV столетии не только написал «Комментарий на «Пир» Платона», но и создал во Фло­ренции «платоновскую академию». А в «Комментарии» он не просто повторяет и разъясняет мысли своего учителя, от­деленного от него примерно восемнад­цатью столетиями, но и пытается при­мирить их с христианством, которое, правда, сам понимает очень по-своему, и сверх того воспевает земную красоту в выражениях, которые вряд ли бы пон­равились Платону, восхищавшемуся прежде всего красотой вечных идей.

Завершают настоящий раздел отрыв­ки из сочинений двух виднейших гу­манистов XVI века - голландца Эраз­ма Роттердамского и француза Мишеля Монтеня.

Оба они - дети XVI века, и, так сказать, дети передовые. Для обоих в любви самое важное - тот ее жизнен­ный смысл, который обеспечивает про­должение рода через создание семьи. Нравственные уроки Монтеня (при всей его любви к цитатам) и Эразма Рот­тердамского (сколько бы раз он ни поминал с глубоким уважением Бога, христианство и пр.) исходят, по сути, из общечеловеческих ценностей и опи­раются на житейский опыт авторов.

Для средневековья характерно пре­небрежительное отношение к половой любви. И творения Августина, и сочи­нения Абеляра появились в эпоху, когда женщина рассматривается официаль­ным христианством как «врата адовы», источник греха; если для стоиков и та­ких эпикурейцев, как Лукреций, силь­ная любовь - жизненная помеха, пре­пятствующая достижению мудрости и высокого спокойствия, подобающего философам, то для верующего мысли­теля средних веков то же чувство - угроза спасению души, самому велико­му долгу христианина. Любовь «в Бо­ге» по большей части не включает в себя (в ранней античности было по-другому) половую любовь, но противо­стоит ей. Возрождение же оспаривает, как мы видим у Фичино, Монтеня и Эразма, такое противостояние, стре­мится вернуть любви мужчины и жен­щины ее законное место в высокой фи­лософии.

Монтень - предшественник целой плеяды или, точнее, первый в плея­де писателей-моралистов, которые во множестве появились (самые талантли­вые - во Франции) в последующие ве­ка. Преемник Эразма в XVII столе­тии - пожалуй, Спиноза, с его стрем­лением к осмыслению жизненных фак­тов, к поверке их суровой логикой. Очень непохожи Монтень и Эразм, но оба они - гуманисты (как и Марсилио Фичино), оба принадлежат к той новой породе мыслителей, для которых в цент­ре мира стоит человек.