Противочувствия

С.С.Аверинцев

ПРОТИВОЧУВСТВИЯ

    «Как ведомо мне, некие лица клеветали, утверждая, будто Вергилий разрушает свои же суждения словно бы неким противочувствием...».

    Так писал на рубеже IV и V веков во вступлении к своей интерпретации «Эне­иды» Тиберий Клавдий Донат[1]. Когда се­годня читаешь Вергилия, эти слова вспоми­наются не раз. То, что казалось некогда простодушному толкователю обидной инси­нуацией, предстает как довольно удачная ха­рактеристика едва ли не главного открытия творца «Энеиды». Добавим: открытия, осо­бенно важного для нас, живущих ныне. Мир Гомера, что называется, простой и целый; как исчерпывающе разъяснил еще Шиллер в своем гениальном трактате «О наивной и сентиментальной поэзии», мы за то и любим этот мир, что он не похож на наш. Мир гре­ческой трагедии гораздо сложнее, но его сложность еще не перенесена - даже у Еврипида, при всем его надрыве и скепсисе - во­внутрь человеческой позиции. Стоящий в центре трагедии спор, так называемый тра­гический агон, - это еще внешний спор, в котором воля стоит против воли и правда против правды, силясь переспорить, одолеть, отразить, не принимая в себя, как правило, никаких «противочувствий». Вергилий не та­ков. Уже в той эклоге, что открывает его «Буколики», то есть его первый сборник, он сделал исключительно странную, наводя­щую на раздумья вещь: когда читатель всту­пает в пределы буколической страны, «Арка­дии»[2], первый же туземец этой страны, который попадается читателю, чей голос чи­татель слышит, оказывается изгнанником, беженцем, как раз начинающим свой путь на чужбину, из «Аркадии». Так оно идет дальше: счастье Титира увидено глазами обездоленного Мелибея, беда Мелибея - глазами пощаженного Титира. Славословие и жалоба раскрыты друг навстречу другу и взаимно принимают друг друга во внимание; это прослеживается вплоть до уровня инто­нации, до конкретности звучания стиха[3]. И так уже в «Буколиках»; что говорить о са­мом зрелом произведении Вергилия - об «Энеиде», где правда Энея, призванного на службу богам истории, с такой силой оспо­рена человеческим правом Дидоны, причем оспорена не только для читателя, но, по-ви­димому, и для самого же Энея![4]

    Вот что такое вергилиевское «противочувствие»: сложность мира входит в созна­ние индивида, не облегчая, а усугубляя тре­бования его совести. Приходится платить не просто по счету, а по всем счетам, и распла­титься до конца едва ли удастся. Вместо внешнего, разыгрываемого с партнером «агона» - спор внутренний, спор с самим со­бой, идущий на глубине, порой беззвучно; шум аргументов и контраргументов сменя­ется ответственным и тихим осознанием той трудной истины, что для человека цивилиза­ции, вышедшего из тождества себе в исто­рию, опосредованного историей, нравствен­ная коллизия - это уже не чрезвычайное происшествие, не особый случай, а стихия, в которой надо приучаться жить. Чем дальше, тем глубже погружаешься в эту стихию. Наше знакомство с ней потеряло остроту первого переживания, какую имело во вре­мена Вергилия, но стало несравнимо всесто­роннее: два тысячелетия прошли недаром. Своевольные, безответственные попытки об­легчить себе жизнь ведут в пустоту, в каком бы из двух возможных направлений - в на­правлении фальшивой имитации цельности или в направлении релятивистского отказа от потребности в цельности - они ни пред­принимались. Можно искать насильствен­ного упрощения проблем, выбросить из па­мяти, что уже видел другую, не к тебе обращенную сторону истины, словно другую сторону Луны, заглушить это знание агрес­сивным и прямолинейным утверждением ис­тин, принятых в твоем кругу; но это против совести ума. Можно успокоиться на том, что все-де относительно, нравственная норма -иллюзия, субъект нравственной ответствен­ности - фантом, потому что прерывистая по­следовательность случайных реакций на слу­чайные воздействия ни за что и ни перед кем отвечать не может, отвечать некому; но это против совести сердца. Оба выхода ведут в ничто.

    То, что мы говорили о Вергилии, - «при­сказка»; «сказка» касается нас самих. Мыш­ление о судьбах культуры может сегодня идти лишь путем «противочувствий». Важно, что это не обрекает его ни на скепсис, ни на релятивизм.

    Музей - в наши дни то святилище, в ко­тором культура только и может быть у себя дома. Музейность - негативная характери­стика некого недолжного состояния куль­туры, возможно - некого сомнительного смыслового момента в нашем понятии куль­туры. С этого парадокса мы и попробуем на­чать.

    Когда человек умер, служившая ему вещь может, конечно, достаться чужому че­ловеку и потерять всякую связь с прежним владельцем, словно бы и сама забыть о при­косновении его рук; но этот случай нас сей­час занимать не может, потому что наша тема - не забвение, а память.

    Остаются две другие возможности.

    Во-первых, вещь может тихо доживать свой век у детей и внуков покойного, где-ни­будь в уголке. Очень ли ее берегут? Едва ли. Если это вещь годная, бытовая, ее используют по назначению - изнашивают до конца; но пока она не износилась вконец, она живет, как жила. Часто ли ее расспра­шивают о ее старом хозяине? Это как когда; скорее всего, не очень часто. Мы не так ча­сто вспоминаем умерших родителей; вспо­минаем - не часто, а помним - всегда. При­веду разговор с моей дочерью Машей, записанный, когда ей шел третий год:

    -  Чье это?

    -  Твоего дедушки; понимаешь, папиного папы.

    -  Он где?

    -  Он умер.

    -  Он хороший?

    -  Хороший.

    И вот девочка, никогда в глаза не видав­шая дедушку, знает, что он, несмотря на свое отсутствие, все же каким-то образом здесь: вещь - его, а сам он - ее. У папы есть свой папа, у прошлого - опора в более глубоком прошлом: мир устроен правильно.

    Таких вещей ей можно в крайнем случае и не вспоминать; достаточно, как мы только что сказали, - помнить. Это не одно и то же. Вспоминает - рассудок, помнит - душа. Это различение сформулировано в стихах Вячес­лава Иванова:

    ...Обличья душ, лишь Памятью живущих;

    Им не дано воспоминать, но течь

    В ее русле им значит жить...[5]

    Честертон где-то говорил, что не хотел бы потерять родину по той же причине, по которой не хотел бы, чтобы у него сгорел дом: потому что он даже не может заранее дать себе отчет во всем объеме сопряженных с этим утрат. В домашнем, кровном, уютном вообще не даешь себе отчета. Давать отчет - занятие само по себе не домашнее.

    Во-вторых, вещь может постигнуть сов­сем иная судьба: она находит свое место в музее, в мемориальном ансамбле, становится частью экспозиции. Здесь она больше чем где-либо поставлена на службу памяти - па­мяти особого рода, эмпирически осуще­ствляющей себя уже не как невыговоренная жизнь души, но как искусственно организо­ванное, систематизированное, вновь и вновь выверяемое воспоминание. Вещь перестает быть вещью и превращается в нечто иное, а именно в «памятник». По-русски слово «па­мятник» вызывает невольные ассоциации с надгробием: вещь увековечивает себя, как свой собственный монумент. По-гречески надгробный памятник называется σήμα, то есть «знак»: вещь предстает как знак себя же.

    Если это случилось с вещью, ее должны беречь, изымая из той жизни, для которой она создана. Вот у бронзовой статуи апо­стола Петра в его соборе в Риме поцелуи па­ломников за века стерли пальцы его выста­вленной вперед правой ноги. Любой музей­ный работник догадался бы протянуть вере­вочку и защитить бронзу от разрушения. Однако ваятель для того ведь и выставил правую ногу статуи, чтобы с ней обращались столь немузейным образом: нельзя не ви­деть, что подставленность бронзы телесному контакту с ней, приглашение к такому кон­такту входит в структуру художественного замысла, в баланс формы. Японский мастер Энку грубо, торопливо (и отчасти потому с гениальной живостью) вырезывал из дерева в неимоверном множестве фигурки бодисатв, чтобы недужные терли себя такой фи­гуркой и получали облегчение. Конечно, де­рево от этого не могло не страдать. Теперь собранные, выловленные из «моря житейс­кого» статуэтки укрыты в музейной сохран­ности; но воля старого мастера нарушена -ведь он работал не для этого.

    «Музей» - слово греческое. Μουσείον -обозначение, прилагавшееся в быту к лю­бому святилищу муз, связанное не с обихо­дом культуры, а с обиходом культа, - было в эпоху эллинизма перенесено на содружество ученых, собранное при александрийском святилище муз по инициативе и на деньги Птолемеев. Вовсе не случайно, что содруже­ство это возникло лишь тогда, когда наибо­лее творческая и внутренне целостная эпоха греческой культуры была позади. Мы не мо­жем вообразить ни Гераклита, ни Сократа, ни Платона на казенном содержании. Какие чувства внушал александрийский Мусейон людям, еще сохранившим подлинно эллинс­кий взгляд на вещи, мы узнаем из насмеш­ливых строк Тимона Флиунтского:

    Много теперь развелось в краю многолюдном Египта

    Книжных писак; меж собою грызутся они непрестанно

    В клетке у муз...

    Пер. М. Е. Грабарь-Пассек

    Институционализированные формы куль­турного быта - для такого взгляда клет­ка, а пристроенные к делу ученые - руч­ные животные в этой клетке, норовящие от­пихнуть друг друга от кормушки, - зрелище не вдохновляющее. Подобные представле­ния не совсем умерли даже в римскую эпоху, почти через четыре столетия после Тимона, среди истеблишмента поры Антонинов (II век новой эры). Они стоят, например, за «Евнухом» Лукиана, едко вышучивающим склоку из-за только что учрежденных Мар­ком Аврелием философских кафедр в Афи­нах, которые оплачивались из казны. Улич­ное юродство киников и подчеркнуто до­машний антипрофессионализм Плутарха[6] продолжали с двух противоположных кон­цов демонстрацию в защиту традиционных эллинских представлений о духовной де­ятельности как занятии прежде всего воль­ном.

    Но ведь и этот Мусейон, который неда­ром возник не на земле Эллады, а на еги­петской земле, давно знавшей тип ученого как «писца» на службе у фараона, - даже Мусейон являл собой прообраз разве что на­ших НИИ, но уж никак не наших музеев. И вот над этим стоит задуматься: Греция, дав­шая несравненные образцы художествен­ного творчества и, что еще важнее для на­шей темы, всенародной отзывчивости на прекрасное, не знала музеев. Чего не было, того не было.

    Ценитель искусства и старины шел в иные места. «Храм Диоскуров - один из древнейших. (...) Здесь же есть картина Полигнота»[7] (1,18,1). Самое древнее святилище Дионису находится около театра. В его ограде стоят два храма и два изображения Диониса: один называется Элевферий, а дру­гой - это тот, которого сделал Алкамен из слоновой кости и золота (1,20,3). «Много дру­гого поразительного я видел в афинском Акрополе: медного «Мальчика», работы Ли-кия, сына Мирона, который держит в руках сосуд со святой водой, и «Персея» Мирона, совершившего свой подвиг и убившего Ме­дузу» (1,23,7). «Тут же у них в храме стоит из­ваяние «Гения старания». Тот, кто произве­дения, сделанные искусно, ставит выше относящихся к глубокой древности, такому

    человеку это следует посмотреть» (1,24,3).

    Таковы записи Павсания -- любителя древностей, диковин и местных преданий, бродившего по Греции во II веке новой эры. Из его слов порой выясняется, что в совре­менном ему храмовом обиходе уже присут­ствовали заботы, определяющие в наше время музейную жизнь. «Масло очень по­лезно для статуи в Олимпии, - замечает он. - Это масло служит средством предохра­нить слоновую кость от той порчи, которую может принести болотистый воздух Альтиса. На афинском же Акрополе для статуи Афины, так называемой Девы, полезно не масло, а вода: вследствие высокого располо­жения Акрополя воздух там сухой, и статуя, сделанная из слоновой кости, требует воды и испарений от воды. А в Эпидавре на вопрос, почему на статую Асклепия не льют ни воды, ни масла, служители храма сказали мне, что статуя бога и его трон установлены над колодцем». Как видит читатель, вопрос о технике консервации будущего «памятника» уже осознан. И все же «памятник» еще не стал «памятником». Оттого, что люди, по­добные Павсанию, приходят в храм с пре­имущественной целью осмотра находя­щихся там статуй, картин и прочих предме­тов искусства, храм не перестает быть храмом и не превращается в музей. Его «экспозиция» сложилась за века сама собой и не подлежит перегруппировке по рацио­нальным соображениям, - скажем, по прин­ципу хронологии. Взгляд Павсания блу­ждает по статуям и переходит с творения Ликия, сына знаменитого Мирона, на творе­ние самого Мирона; текст, как мы только что видели, фиксирует это блуждание, не­возможное для современного путеводителя. Несметное богатство реликвий искусства и старины, хранившихся в дни Павсания на афинском Акрополе, в Эпидавре, в Олим­пии, в Дельфах, не было сделано просматри­ваемым, обозримым для историзирующего рассудка; оно было подобно священной роще, в которой нельзя прорубать просек.

    Здесь не экспозиция, упорядоченная че­ловеческим сознанием и уже приготовлен­ная для перенесения (в виде снятой с нее схемы) вовнутрь этого сознания; здесь то, что греки называли τέμενος -- сакральное пространство[8], не объемлемое умом, но само объемлющее ум и душу. Экспозиция - по идее, если не физически - перед нами; «теменос» (опять-таки по идее) вокруг нас[9]. И это самое важное - не отсутствие музея как бытового факта и социологической эмпи­рии, но отсутствие самой «идеи музея» как духовной реальности, как установки, зало­женной в познающем уме и любующемся глазу. Секрет научно регулируемого воспо­минания еще не найден и едва ли желате­лен: человек сам регулируется памятью. Прошлое стоит в домашней неприбранности.

    Археологический интерес к прошлому появляется в эпоху Возрождения; симптома­тичны в этом отношении картоны Андреа Мантенъи на тему «Триумф Цезаря» (1485-1492). Однако до нашей археологии, до нашего подхода к «памятнику» оставался еще долгий путь. В апреле 1485 года по Риму и всей Италии разнесся слух, будто возле Аппиевой дороги в мраморном саркофаге было найдено сохраненное чудесным ма­стерством бальзамировщиков и как бы ды­шащее жизнью тело прекрасной и юной ри­млянки древних времен, по одной версии -дочери Цицерона; наиболее восторженные современники уверяют, что в теле этом даже не чувствовалось окоченелости. Папа Инно­кентий VIII распорядился тайно сжечь та­инственный труп, чтобы предотвратить раз­гул темных страстей и рождение нового языческого культа[10]. Этот эпизод из истории европейских сенсаций интересен тем, что он удивительно наглядно выявляет сказочные «архетипы» Спящей Красавицы и Зарытого Клада, под знаком которых отношение к древности оставалось вплоть до XVIII века включительно.

    Что из этого получалось, ясно само со­бой. Спящую Красавицу надо разбудить и взять в жены, Зарытый Клад надо пустить в дело ... Археолог наших дней не может сдер­жать своего гнева, говоря о своих давних коллегах. В прекрасной отечественной книге о Помпеях мы читаем: «Один из современ­ных ученых справедливо заметил, что все Средние века с их варварством не принесли столько вреда и не уничтожили столько важ­нейших для истории древности предметов, сколько археологи XVIII века». И еще: «В истории наук, занимающихся изучением прошлого, раскопки Помпеи принадлежат к числу довольно редких фактов, знакомство с которыми оставляет в душе и глубокое удо­влетворение, и спокойную надежду, что сколько бы человек ни блуждал по невер­ным путям, сколько бы грубейших и часто непоправимых ошибок ни делал, но рано или поздно он выбьется, если только ищет, на верную дорогу. Помпейские раскопки, на­чавшиеся совершенно разбойничьим спосо­бом, заканчивались в духе строгой научно­сти»[11]. «Блуждали по неверным путям», делали «грубейшие и часто непоправимые ошибки» до середины прошлого столетия в Помпеях - до 1863 года, то есть до начала деятельности Дж.Фьорелли[12]; потом «выби­лись ... на верную дорогу». Тут все верно, ни­чего не скажешь. Стоит задуматься, однако, до чего точно выход на верную дорогу сов­пал с тем историческим моментом, когда Ев­ропа, схоронив Гете (1832 год), впервые за тысячелетия утратила насущную, непо­средственную, ежеминутную потребность в античном наследии. Подумать только: схола­сты Шартрской школы искали истину о ми­роздании у Платона, Альберт Великий и Фома Аквинский - у Аристотеля; Петрарка плакал над Вергилием и писал письма Цице­рону, словно своему живому современнику; флорентиец Коппо, выведенный в одной из новелл Саккетти, кипятился из-за мелких событий римской истории, как из-за акту­альных дел родного города; гуманисты ду­шой и телом переселялись в мир золотой ла­тыни; у людей времен Великой французской революции в самые интимные и самые страшные минуты их жизни сами собой сры­вались с губ обороты элегий или сенатских речей, вошедшие в самый состав души, - и все это эпохи, когда к памятникам классиче­ской древности относились неправильно, не­корректно, ненаучно. Поколение Пушкина, пожалуй, последнее поколение, для кото­рого интимное знакомство с латинскими те­кстами, воспринимаемыми как тексты род­ной литературы, еще было абсолютно необ­ходимым и центральным формирующим элементом; но это и последнее поколение, на время жизни которого приходится безгра­мотное кладоискательство в археологии. На­против, момент, когда к памятникам нако­нец-то стали относиться научно, - это пора Бюхнера, Молешотта, Милля, Спенсера, на­туралистического бытописательства, буржу­азной прозы в жизни и мышлении, ухода от классического идеала, разрыва связи веков. Положительно, тут что-то не в порядке. М. Е. Сергеенко совершенно права в каждом своем слове, поскольку речь идет об истории науки; но если вспомнить об общекультур­ном контексте истории науки, оптимистиче­ская тирада о «спокойной надежде, что сколько бы человек ни блуждал по невер­ным путям... но рано или поздно...» ри­скует получить привкус иронии. Надежда остается, но уж никак не спокойная надежда. Беспокойство порождается вопросом, не идут ли дела по известному закону Паркинсона: не отвечает ли расширению сети му­зеев, росту умения обращаться с памятни­ками, совершенствованию инструментария искусствознания и филологии и прочим хо­рошим вещам - убыль жизненной потребно­сти во всем этом, падение простого, органич­ного отношения к традиции? Эразм Роттердамский пользовался изданиями греков и римлян, отражавшими младенческое состо­яние текстологии; но его дух был пропитан древними текстами. Гете читал античных классиков в изданиях все еще весьма несо­вершенных; но он их читал. Современный поэт может взять в руки выверенные изда­ния, плод текстологической работы веков; но возьмет ли он их в руки? В наше время интеллигентный человек не прочь «вчувство­ваться», «пережить», смастерить острый кол­лаж из далеких ассоциаций, в том числе и античных; но читать по-гречески и по-латыни стало занятием узких специалистов. Европейцы долго не имели возможности ви­деть скульптуры Парфенона (купленные Британским музеем у лорда Эльджина в 1816 году), Афродиту Милосскую (откопанную в 1820 году), статуи Олимпии (открытые в 1875-1881 годах); да и сама Греция поздно стала доступной для любознательных путе­шественников. Сейчас на холме афинского Акрополя (который стало необходимо в са­мом буквальном смысле укрыть под музей­ный колпак, чтобы спасти от едкой атмос­феры автомобильного века) туристы заго­рают в купальных костюмах, словно на пляже, совмещая дань культурной традиции с куда более важным в наши дни гигиениче­ским обрядом. (Я знаю, здесь кто-нибудь не­пременно напомнит мне, что сами «жизне­любивые» эллины охотно и непринужденно обнажали свои тела...) И эта курортная па­норама открывается перед нами на том холме, на который выходили некогда под по­кровом ночи из подземного хода две стыдли­вые девицы (краска стыда - примета свобод­норожденного, говорили тогда), с робостью неся послушными руками таинственные лар­чики, врученные им жрицей Афины (при этом «ни дающая не ведает, что она дает, ни несущие не знают, что они несут», по свиде­тельству того же Павсания); на холме, камни которого до сих пор овеяны дыханием че­го-то очень строгого, неукрощенного, при всей учтивости неподатливого - жесткой языческой девственности; на земле, о кото­рой всю жизнь тосковал никогда не видев­ший ее Гельдерлин. Однако воздушные ванны важнее.

    Поэтому ни беспокойные веяния моды на немодное, ни вспышки ностальгии по утраченной истовости, ни посягательства на сокровища старины ради умножения загото­вок для коллажей, ни, наконец, умственные попытки постулировать возврат к традиции от противного (где «противным» является сам опротивевший себе субъект культуркритического мышления) сами по себе надежд не внушают. Грех, конечно, утверждать, будто к этому без остатка сводится отноше­ние нашего современника к традиции. Но кто возьмется прикинуть, велик ли будет остаток, если произвести соответствующее вычитание?

    Нет, до спокойной уверенности нам да­леко. И как раз поэтому бытие охраняемых памятников и музейных экспозиций, столь, казалось бы, огражденное и отрешенное (по привычке на язык просится слово «тихое», но какая же в наше время тишина в Эрми­таже, или возле кремлевских соборов, или на том же холме Акрополя?), - это арена невидимой духовной борьбы, пространство не­сговорчивых антиномий, возможность, опла­чиваемая риском, и риском нешуточным.

    Хорошее дело - реставрация; но в соеди­нении с недостаточно строгим вкусом, а в ко­нечном счете - с недостаточно истой волей бойкое умение реставраторов грозит утратой чувства подлинности, иллюзией, что все утраченное возможно подделать... Но необ­ходимо еще раз подчеркнуть, что это вопрос не только умения или даже вкуса, но и во­прос направленности воли, то есть нравст­венный, духовный вопрос. Как сказано, «да откроются помышления многих сердец». И сюда, как во всякую деятельность, человек может принести только то содержание или ту пустоту, что есть внутри него.

    То, что старые архитектурные памятники со всех сторон обступает новая жизнь го­рода, есть процесс не только абсолютно естественный и неизбежный, но и могущий стимулировать эстетическую находчивость градостроителей. С другой стороны, однако, для любителей остреньких коллажей, для неуважительной «игровой» эксплуатации старины открываются неисчерпаемые воз­можности. И здесь, стало быть, дело в том, как направлена воля.

    Но проблема, увы, слишком сложна, чтобы от нее можно было отделаться про­стым морализаторством. Не где-нибудь, а в самих формах того, что мы назвали выше «искусственно организованным воспомина­нием», необходимо заложены опасные по­тенции, и это они чутко реагируют на малей­шую порчу духовного климата, просыпаясь к жизни. Так, с реальностью Музея в ее самом почтенном варианте неразлучен некий «де­монизм» - демонизм экстенсивного накоп­ления и механической рядоположности экспонатов, приравненности всего ко всему. При определенных условиях он может на­чать порождать то видение мировой куль­туры как калейдоскопа форм, бесконечно многообразного или безнадежно утомитель­ного - это зависит лишь от эйфории или де­прессии созерцателя, - но в любом случае бездушного и бессмысленного. Все одина­ково ценно - это значит, что о ценностях вообще невозможно говорить ... Мы нача­ли с рассуждения о контрасте между дву­мя типами памяти - «домашней» и «музей­ной».

    Но здесь самое время спеть, как говорили греки, палинодию и попросить прощения у «музейности». Когда в составе самой жизни «домашнее» реально оспорено и поставлено под вопрос, именно «музейное», дающее на­сущно требуемый покров для благородной стыдливости «домашнего», становится так же необходимо, как одежды после грехопа­дения прародителей. Уж лучше целомудрен­ный холодок огражденной от нескромных рук экспозиции, чем фамильярная бесцере­монность в обращении со стариной, ее дема­гогическое «приближение» к нам, ее «ожи­вление». Здесь совершенно то же, что в отношениях между людьми: разве не губит в зародыше возможность углубленного, посте­пенного сближения поверхностная «корот­кость» с первого знакомства, увы, вошедшая в нравы века? Общение всегда общение «по­верх барьеров», и презумпция понятности фатальна для понимания. Еще раз процити­руем: «Подлинная основа для живого ис­кусства в наши дни (и не только искусства прошлого) - это своеобразная «музейность». Чтобы существовала простая непосредствен­ность в создании и восприятии искусства, должно быть нечто вроде универсальной опосредованности этой простоты. Но эта универсальность - не знание всего, всегда поверхностное и неосуществимое, а живое знание принципа исторического становле­ния искусства - и знание своего в ис­кусстве»[13]. Это очень верно. Противополож­ность «музейного» и «домашнего» - это противоположность диалектическая. Опыта нашего столетия, кажется, достаточно, чтобы раз и навсегда уяснить себе: все по­пытки насильственно восстановить первоз­данную неразличимость жизни и культуры через простое снятие опосредующей рефле­ксии, через слом ее механизмов, через устра­нение дистанции между созерцающим и со­зерцаемым, через смешение всего и вся в имитации «действа» отнюдь не возвращают нас к посуленной цельности, но, напротив, грозят невосстановимо погубить остаток этой цельности, продолжающий жить в преобразованном («цивилизованном») виде. (Бедный остаток, во имя чего только на него не ополчаются - даже во имя его самого.)

    Есть ли из этих и подобных антиномий какой-то выход?

    О выходе можно говорить по крайней мере в двух различных отношениях. Во-пер­вых, практика, занимаясь, как ей и положено, вещами частными, ограниченными и потому конкретными, никогда не бывает так безнадежна, как абстрактная теория, - она смиреннее и как раз поэтому бодрее. «Алармизм» - участь теории, надежда - участь практики. По пословице, «глаза страшат, а руки делают»; правда, у пословицы есть не отмеченное у Даля продолжение, которое можно вспомнить про себя и усмехнуться, -но оптимизм без усмешки над собой есть вещь непереносимая. Воля, если она доста­точно чиста, вновь и вновь отыскивает в не­предусмотренных безвыходностях столь же непредусмотримый выход. Во-вторых, об­щий выход мы помогаем искать - или, что всегда возможно, помогаем терять - всей со­вокупностью нашего поведения в культуре. Что бы мы об этом ни думали, как бы мы этого ни страшились, на наших глазах (и не без нашего, не всегда ясного для нас самих, участия) происходит какое-то фундаменталь­ное преобразование самого состава куль­туры. Как раз здесь мы обязаны особенно твердо различать добро и зло. Что до жизни музеев и памятников, то она чутко выявляет процессы, завтрашние результаты которых будут настолько всеобъемлющими, что мы этого пока даже не можем себе представить.

    Говорить сегодня об идеале культуры и о том, что ему угрожает, вообще о надеждах и тревогах человеческого рода - занятие труд­ное. Ибо мы живем в такие времена, когда, ненаучно выражаясь, все слова уже сказаны. Поэтому так фальшиво звучит всякая эм­фаза; каждый говорящий обязан знать, что выражает точку зрения, которая, в общем, известна слушателю - вместе со всеми аргу­ментами против нее. Притворяться, что это не так, бесполезно. Все точки зрения вза­имно опосредованы; боже избави, чтобы опосредование выродилось во взаимное релятивирование. Нет, правда остается прав­дой, и ложь - ложью; но правда и ложь, как всегда, но более ощутимо, чем когда-либо, выявляются в пространстве взаимопроник­новения противоречащих систем аргумента­ции. Недаром именно в нашем столетии Карл Ясперс возвел способствование комму­никации в ранг гносеологического критерия истины, а Габриэль Марсель, Бубер и наш Бахтин превратили понятие диалога из лите­ратурного жанра в философскую категорию. Жизненно важно, чтобы встреча позиций не превратилась в их индифферентное смеше­ние. Это - трудно; но все иное - погибель, если не физическая, то духовная. Даже ядерная смерть едва ли больше чем имп­ликация того, что у Ясперса называется «abgebrochene Kommunikation» - «разрыв об­щения».

    Величайший риск и величайший шанс заключены в том, что мы наконец пони­маем: из сегодняшней культуры, из нашей культуры никто не должен быть исключен. Непозволительная безответственность - ре­ставрировать стены, отделяющие исключен­ных от допущенных. Непозволительная без­ответственность - в либеральной эйфории внушать себе и другим, будто без стен легко обойтись. С самого начала, искони куль­тура - духовная, моральная, социальная, не говоря уже об интеллектуальной и эстетиче­ской! - основывалась на том, что быть обра­зованным и моральным - это отличие. Кот-то всегда был оставлен за дверями. Па­триотизм всегда предполагал чужака, циви­лизация - варвара, вера - язычника, адепт -непосвященного, девственница или ма­трона - блудницу, фарисей - мытаря. «Боже, благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди», - эти чувства евангельского фарисея были сладкой приправой к горечи интеллектуальных усилий или добродетель­ного воздержания от удовольствия или вы­годы. (Заметим вскользь, что настроение фа­рисея имеет шансы пережить добродетели фарисея, что ни думать о последних; в наше время и «мытарь» и «блудница» вполне спо­собны с радостной благодарностью конста­тировать, что они «не таковы, как прочие люди» - эти отсталые, несовременные типы, держащиеся устарелых моральных стандар­тов. Фарисейство долговечнее самого фари­сея; модернизм в эстетике и особенно в этике давно уже дал форму новому явлению, которое хочется назвать фарисейством мы­таря. Как бы то ни было, главная потеха -знать, что ты внутри, а какие-то несчастные вне.) Великая, действительно великая тради­ция национальных добродетелей тоже не могла обойтись без этого стимулянта. «Мы, греки, свободны» - это означало: «А вот персы - рабы». Когда немец прошлого сто­летия хвалил немецкую преданность работе «ради самой работы», «um der Sache selbst willen», ему необходимо было побранить французов за тщеславие, англичан - за ком­мерческий утилитаризм и т. д. и т. п.

    На этих путях достигалось много насто­ящего добра, соединенного с тонким злом фарисейства. Мы больше не можем платить за добро такой ценой. Мы больше не можем исключать никого. Даже в тех обстоятель­ствах, когда неясно все остальное, это доста­точно ясно. Здесь причина, по которой идео­логии исключительности, подобные нацио­нал-социализму, представляют несравнимо большее духовное зло, нежели худшие взрывы конфессиональных преследований и ксенофобии в прошлом; тогда принцип ис­ключения находил соответствие в объектив­ной структуре цивилизации, теперь этого нет.

    Мы должны, однако, реалистически представить себе, какая ответственность ло­жится в таких условиях на каждого. По тем же самым причинам, по которым тот, кто видит, что все собрались на одной стороне лодки и лодка готова перевернуться, обязан кинуться к противоположному борту, мы обязаны более вдумчиво и бережно отно­ситься к традиционным ценностям как раз тогда, когда сносим стены, ограждавшие прежде их престиж. Например, внушать мо­лодежи респект перед дисциплиной вкуса и ума, перед вековой культурной традицией, гораздо труднее в таких условиях, когда об­разование перестало быть привилегией, им­понирующей, как всякая привилегия; да, труднее - и потому не в пример почтеннее. Рискуя навлечь смех и негодование моих современников, я решился бы высказаться в защиту той исключительно непопулярной добродетели, которую прежде называли це­ломудрием, а сейчас не называют никак. Опять-таки менее завлекательно быть девст­венницей или матроной, если общество не кладет к твоим ногам несчастную Шлюху в качестве попираемого пьедестала; но, может быть, как раз поэтому стоит попробовать? Плыть по течению способно и неживое тело; когда плывешь против течения, убежда­ешься на опыте, что в тебе есть жизнь.

    Нужна не реставративная идеология «спасения ценностей», скомпрометировав­шая себя и не спасающая, как кажется, ни­чего, а тихая и твердая верность в конкрет­ном выборе, одинаково далеко держащаяся как от фарисейства фарисея, так и от фари­сейства мытаря.