Архивы в современной культуре

Мариэтта Чудакова

АРХИВЫ В СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЕ

Записки бывшего архивиста

Памяти Т. А. Аксаковой-Сиверс,

Г.А. Лемана-Абрикосова, К. И. Ровинского,

Г. Н. Розановой, С. Д. Урусова, С. Д. Шилова -

безвестных летописцев нашего века.

    1

    Это был август 1965 года. Петр Андре­евич Зайончковский, профессор Московс­кого университета, лучший в мире знаток об­ширной области русской истории XIX века (в учебниках она носит наименование «вну­тренняя политика российского самодержа­вия»), говоривший той по-особому расхля­банной, как удобная домашняя обувь, ака­ющей московской речью, которою говорил, по-видимому, Стива Облонский и которую сегодня могут услышать собеседники иссле­дователя генеалогии российского дворянства Юрия Борисовича Шмарова, сказал:

    - Хотите, я вас рекомендую на службу в Отдел рукописей Ленинской библиотеки - в Румянцевский музей?

    С отделом его связывало чувство почти кровного родства. Он руководил им с 1944 года, когда вернулся с фронта после тя­желого ранения, до 1952-го. Теперь там работали им самим выращенные преем­ники.

    - Должен вам сказать, я проработал там восемь лет. И никогда, должен вам сказать, об этом не жалел. На два-три года туда идти нельзя, не менее чем на пять-шесть. Иначе вы не успеете войти в смысл дела.

    «Пять-шесть лет каждый день, с утра до вечера описывать рукописи?» - думала я. Это представлялось вечностью и только по­этому пугало. «Поработаю два-три года, - решила я. - Больше не выдержу». Моя ежедневная, с полдевятого до пяти пятна­дцати служба в Отделе рукописей продли­лась тринадцать лет - до мая 1978 года.

    Опыт, полученный в этих стенах, ока­зался столь серьезен, что не рассказать о нем с какого-то времени стало казаться невоз­можным.

    Все было новым в тот первый год для меня, филолога-русиста с университетским образованием. Конечно, и до этого я имела дело с рукописными документами - в чи­тальных залах рукописных отделов крупней­ших библиотек и Института мировой лите­ратуры; в доме вдовы Михаила Михайло­вича Зощенко, где читала рукописи, сидя - с понятным чувством - за его собственным письменным столом.

    Но увидеть жизнь современного круп­ного отечественного архивохранилища изну­три - это было совсем иное дело. К тому же прежде рукописи писателя или обращенные к нему письма представлялись мне только вспомогательным материалом для суждений о его творчестве. Теперь приходилось на­ново, переламывая уже сложившиеся в соз­нании шаблоны, в точном смысле источни­коведчески подходить к архивным докумен­там. Я читала аккуратным почерком, почти без помарок заполненные дневники Фурма­нова (первым моим заданием была подго­товка печатного обзора его архива) - и это было совсем иное дело, чем перелистывать печатные страницы его сочинений. Нужно было, повторяю, изменить свой угол зре­ния - отказаться от привычного литературо­ведческого взгляда на документ и смотреть на него как на исторический источник во всей полноте его источниковедческого бо­гатства и эту-то полноту и постараться вы­явить. Показать, например, что дневники эти нужно использовать для характеристики де­ятельности разнообразных партий и групп в Ивановской области в 1917-1918 годах; для изучения работы местных Советов; конкрет­ных обстоятельств национализации фабрик и заводов и т.д. До сих пор это никого не ин­тересовало. Хотя список лиц, читавших эти дневники, в «листах использования» был до статочно велик, но все они, видимо, заранее знали, что ищут. Исследователи Фурманова единодушно проходили мимо и широкой этической проблематики его дневников. Ма­териал же давал богатую возможность вос­становить своего рода «моральный кодекс» писавшего, а это могло бы оказаться инте­ресным и для историков общественной мысли России конца 10-х годов - начала 20-х годов XX века - для тех, кто поставил бы перед собой задачу построения системы взглядов (и политических и этических) об­щественных деятелей той эпохи.

    Новым был для меня и тот тип специа­листа, который представляли собой боль­шинство из тех двенадцати женщин, кото­рые сидели за столами в одной комнате со мной.

    Кто они были? В основном это были люди, получившие историческое образова­ние, - и те, кто учились истории в 1946-1953 годах, и те, кто получали высшее образование еще до войны, когда история, в 1934 году, вернулась в вузы. За соседними столами склонялись над архивными доку­ментами те, кто встретили 1956 год три­дцати, сорока и сорока пяти лет от роду. Всю жизнь свою они провели вблизи культуры - двадцать, тридцать и более лет. При них вве­ден был табель - и они бежали сломя го­лову, чтобы отбить его минута в минуту, и до сих пор еще хохотали, рассказывая, как Елена Николаевна добежала, распахнула в гардеробе пальто и увидела, что забыла на­деть юбку. По табелю приходили они на ра­боту - могучая юрисдикция заносила над ними свой меч в момент, когда они вбегали в дверь. Но с этой минуты в силу вступали дру­гие двигатели. Тут уже начиналось - не за страх, а за совесть. Позором считалось уйти с работы, не пересидев три-четыре часа, - и это осталось как мерка, как точка отсчета. От них требовали всей жизни - и они с го­товностью, привычно, даже истово отдавали ее. И вот кончались силы, иссякала, слабела память. Их отпустили с богом на пенсию - намного позже срока: они не хотели ухо­дить, прежде чем выложились до конца. Но уже привычно шли они - теперь уж не к столу своему там, наверху, занятому дру­гими, а в читальный зал, к бумагам. Дома были незамужние дочери, внуков не было. Денег за долгий жизненный труд не накопи­лось вовсе. Возможностей для иной жизни не было, не было и мыслей о ней.

    А рядом уже было иное, новое племя - с иным отношением и к жизни своей и к службе... Все эти люди являлись мне в двух разных лицах. Одно было лицо работника редкой добросовестности. Степень точности их разысканий намного, то, что нынче назы­вается - на порядок, превосходила ту, кото­рой довольствовалось большинство людей, сидящих внизу, в читальном зале. На об­ложке рукописи положено писать выходные данные публикации - эта возможная публи­кация разыскивалась с необычайной изобре­тательностью. А ведь речь шла всего лишь об обложке, то есть о строке в описи и в кар­точке каталога. Профессиональная чест­ность, добросовестность была поражающе высока.

    В то время по уровню научной обработки рукописей, по самой культуре архивной ра­боты наш отдел находился впереди и отде­лов рукописей других крупных библиотек и особенно - государственных архивохрани­лищ (за последние десять лет уровень резко понизился). Этот факт был общепризнан­ным в среде архивистов и исследователей. К нам приходили учиться методике работы над архивным документом. Это относилось и к «древней» группе, где, скажем, описания русских и славянских пергаменных рукопи­сей XI-XII веков, выполненные замечатель­ным знатоком древнерусской традиции Н.Б.Тихомировым (они помещались в не­скольких выпусках «Записок Отдела рукопи­сей» начиная с 1962 года), приобрели миро­вую известность как образцовые, и к группе обработки архивных фондов (или «архивной группе»), в которой я оказалась. Работа в этой группе, руководимой В.Г.Зиминой, была прекрасной школой для начинающего архивиста. Никогда не забуду одного из пер­вых впечатлений: я пришла к ней с каким-то вопросом, держа в руках замызганную те­традку, без обложки, без части листов, с дневниковыми записями 1910-х годов неве­домого фельдшера, по имени Яша, и, разго­варивая со мной, Зимина почти автоматиче­ским движением перегнула листы, вернув тетради, пролежавшей более полувека вы­вернутой, так сказать, наизнанку, первона­чальный ее вид. Записи сразу выстроились в нужном порядке ...

    Чем больше входила я в смысл и детали архивной работы, тем больше меня восхи­щала и обучала профессиональная тщатель­ность архивистов, ставшая привычкой. Мне стали внятны ночные страхи хранителей -угроза застановки, ужаснейшей из бед... Это значит: отвлечешься мыслью, прочтешь не­правильно номер и название фонда на об­ложке рукописи, возвратившейся из читаль­ного зала в хранение, и пойдешь не к тому стеллажу, к другому фонду, откроешь картон под тем же номером и положишь рукопись на будто бы ее место (не заметив, скажем, в спешке, что «ее» место в этом картоне уже занято: под номером пятым лежит уже своя, к данному фонду относящаяся единица хра­нения!) И - все. Сомкнутся воды. И годы мо­гут пройти, прежде чем откроет этот картон хранитель, держа в руках требование чита­теля на рукопись из этого именно фонда, этого картона. Откроет - и увидит наконец, что лежит в картоне рукопись, относящаяся к другому фонду, - та, которую уже много раз запрашивали читатели и безуспешно ис­кали хранители, не обнаруживая ни на ее собственном месте, ни в соседних карто­нах... Но случаи этого рода были крайне редки. Все действовали с особой, провизорс­кой, можно было сказать, тщательностью. На ее фоне грубость инструментария авторов историко-литературных статей и моногра­фий тех лет, описывающих отечественный литературный процесс 1920-1930-х годов (предмет моих непосредственных тогдашних интересов), становилась особенно заметной. На страницах этих монографий в ходу были любые допущения, все принималось на веру. Предположение, неуверенно высказанное на одной странице, на следующей использова­лось как всесторонне обоснованное положе­ние. В архивной практике, с которой я те­перь вплотную столкнулась, все подверга­лось сомнению, и даже подпись, стоящая под неким рукописным текстом, отнюдь не считалась неопровержимым доказатель­ством авторства... Это вызывало уважение, даже почтение.

    Но те же самые люди порой казались совсем другими: когда решался вопрос - вы­дать или не выдать исследователю ту или иную «единицу хранения». Что-то хищное, жестокое чудилось в их лицах в эти мо­менты.

    - А зачем ему это читать? Незачем ему это совершенно давать! Никакого отноше­ния к нему это не имеет! - говорили они безапелляционно. Поражала именно эта уве­ренность в своей правоте и своем праве. Не­достаток демократического сознания, внутренняя раболепная готовность к ущемле­нию прав другого человека (раболепная, поскольку истоком своим имела готовность отдать при случае и свое право - если только оно не касалось благ чисто материальных); в ходу была формулировка: «Нельзя - значит нельзя!» Эта готовность к произволу подпи­ралась вполне искренним пренебрежением ко многим посетителям красивого, светлого читального зала бывшего Румянцевского му­зея, где в центре сидела изваянная из мра­мора девушка с книгой в руках. Пренебреже­ние это, видимо, получало внутреннее оправ­дание или, скорее, мотивировку в тогдашнем уровне источниковедческого интереса мно­гих служивших на гуманитарном поприще. Интереса этого почти не было. История ли­тературы XX века более двух десятилетий су­ществовала в отрыве от источников, двига­ясь по кругу одних и тех же схем и цитат. Люди писали монографии и коллективные труды по 1910-1930-м годам, вообще не об­ращаясь к архивам. Казалось, архивохрани­лища и исследователи забыли о существова­нии друг друга. Если же к рукописным документам обращались, то лишь с целью подтвердить заранее готовый вывод или де­корировать свое сочинение двумя-тремя слу­чайными архивными ссылками. До конца 1960-х годов, какую бы единицу хранения, относящуюся к литературному процессу этого времени, ни брала я в руки - в ЦГАЛИ или в Отделе рукописей Публичной библио­теки в Ленинграде, - в листе использования были только две-три фамилии, всегда одни и те же. Один учился в Тартуском универси­тете, постепенно перейдя на статус вечно­го студента, двое других кончали филоло­гический факультет Латвийского универ­ситета.

    Имена всех троих получили известность к концу следующего десятилетия.

    Чтоб представить, что же творилось в ре­зервуарах исторической памяти в описыва­емое время, увидеть глубинные противотоки и поверхностные завихрения, нужно вер­нуться к событиям полувековой давности. Мы никак не хотели бы рассказывать исто­рию архивного дела советского времени, с точными датами и фактами. Попытаемся лишь пунктиром наметить некую общест­венную коллизию - как обращалось обще­ство со своей памятью, заключенной в ар­хивных документах, и как обращались архивохранилища с обществом.

    2

    Как и во все периоды жизни нашего об­щества, весьма многое зависело от лиц, лич­ностей. Когда в марте 1918 года в Петро­граде было образовано так называемое совещание по архивному делу под председа­тельством Д.Б.Рязанова, весьма существен­ным для судеб этого дела было то обсто­ятельство, что заместителем Рязанова стал известный историк профессор С.Ф.Плато­нов, а помощником почти столь же извест­ный А.Е.Пресняков. Они стали готовить ту реформу архивного дела, которая была уже продумана до деталей деятелями русской на­уки и культуры в минувшее десятилетие, но силою вещей осуществиться могла только теперь. Результатом этой работы лучших гу­манитарных умов и был известный декрет об образовании единого государственного ар­хивного фонда, о централизации архивного дела и помещения его под эгиду Наркомпроса. В этом же подчинении были и би­блиотеки и музеи.

    Когда открываешь корректуру готовив­шегося к изданию в 1923 году, да так и не вышедшего Отчета Государственного Румянцевского музея за 1916-1922 годы, то с тру­дом веришь, что интеллектуальная жизнь, которую запечатлели страницы этого тома, происходила в стенах того самого учрежде­ния, которое и поныне стоит на подточенном (правда, изнутри), но внешне все том же Ва­ганьковском холме. На страницах отчета - ученейшие, до сих пор привлекающие богат­ством мысли записки 1921 года о реоргани­зации музея, и тут же мы встретимся с бес­покойством по этому поводу насчет культур­ного приоритета Публичной библиотеки в Петрограде тогдашнего ее директора фило­софа Э.Л.Радлова. Заседание комиссии От­дела по делам музеев Наркомпроса 8 апреля 1921 года - отчет о результатах обследова­ния делает П.П.Муратов, несомненный авто­ритет в истории искусства. Записка «по во­просу о приобретении заграничных изда­ний» историка Ю.В.Готье...

    Вернемся, однако, на время от библиотек и музеев (где в те именно годы и формирова­лись, впрочем, рукописные отделы) к собст­венно архивохранилищам. В годы гражданс­кой войны спасение архивов в провинциях, оторванных от центра, уже целиком оказа­лось в зависимости от личной самоотвер­женности деятелей культуры. А с начала 1919 года и те архивы, которые уже находи­лись, казалось бы, под защитой прочных стен архивохранилищ, подверглись серьез­ному опустошению - Главбум (Главное управление бумажной промышленности) стал использовать старую бумагу для произ­водства новой[1].

    С конца 1920 года архивные учреждения страны попали, сначала временно (из-за отьезда Рязанова в заграничную командировку), а потом постоянно и надолго под начало то­гдашнего замнаркома просвещения, исто­рика старой школы, но новой складки М.Н.Покровского. «Недоверчивый к людям и в каждом спеце видящий существо, кото­рому «пальца в рот класть нельзя и которому дверь Чека должна быть всегда гостепри­имно открыта» («Красная новь», 1921, №5), он, по свидетельству близко наблюдавших его деятельность людей, «начал упорядоче­ние архивного дела с удаления всех, казав­шихся ему неблагонадежными, и с привле­чения к делу лиц, мало понимающих архивное дело»[2].

    В речи, произнесенной на открытии ар­хивных курсов при Центрархиве РСФСР[3] 21 ноября 1924 года Покровский объяснял слушателям - будущим работникам архи­вов: «Архивная техника не ограничивается только мерами борьбы с вредителями (в эти годы имелись в виду насекомые. - М. Ч.), придется изучать и многое другое, потому что многие документы написаны на таком языке и таким шрифтом, что сразу ничего не поймешь. Всей этой техникой необходимо овладеть, только не думайте, что это ужасно трудное дело. Наши археологические инсти­туты создавали прежде целые архивные от­деления, где учились по 3-5 лет. Это было просто некоторое раздувание своего собст­венного дела, - естественное, поскольку этим делом ведали теоретики-специалисты, которые смотрели на жизнь в лупу и кото­рым казалась каждая мелочь важной. (...).Мы считаем, что годичного курса за глаза достаточно, чтобы подготовить человека вполне к выполнению его задачи, а задача эта в теперешней обстановке является пре­жде всего задачей политической. Спасая ста­рые архивные документы, вы сохраняете то оружие, при помощи которого рабочий класс вел и ведет и будет вести борьбу со своим классовым противником»[4].

    Процесс замены старых специалистов но­выми шел, впрочем, не так уж быстро. Ар­хивы оставались на периферии внимания об­щества и государства; возможно, поэтому на протяжении 20-х - начала 30-х годов они были вполне доступны для тех, кто проявлял к ним научный или вообще познавательный интерес. Практически же к архивным заня­тиям обращался сравнительно узкий круг людей - тех самых, кого Покровский назы­вал «теоретиками-специалистами». Исклю­чение составляли разыскания, относящиеся к области, получившей название «история освободительного движения», - тут многое попадало прямо в газеты, сюда была обра­щена заинтересованность широких общест­венных слоев: все хотели узнать, как готови­лась и наконец совершилась революция.

    В те годы хранилища были наполнены, во-первых, документами, унаследованными от российских архивных учреждений, а во-вторых, национализированными во время ре­волюции и гражданской войны семейными архивами, принадлежавшими погибшим или покинувшим пределы отечества вла­дельцам.

    В начале 1930-х годов был учрежден Ли­тературный музей; новая широкая волна по­полнения архивного фонда страны шла уже иным путем, чем в первые пореволюцион­ные годы: документы уже не отчуждались, а приобретались согласно полюбовной догово­ренности у наследников, у тех людей, кото­рые берегли их в эти годы, страшась рекви­зиций и веря не веря, что эти бумаги могут когда-нибудь потребоваться новому об­ществу на благое дело, не в ущерб владель­цам. Другой чертой общественной жизни второй половины 30-х годов было то, что до­вершавшееся к тому времени уничтожение самих предпосылок воспроизведения куль­туры в ее прежних формах сопровождалось специальным оживлением интереса к ней. Вырабатывались средства сохранения уже имеющихся результатов как памятников этой отслоившейся от текущей жизни куль­туры. С 1931 года стало издаваться «Литера­турное наследство», с 1932 - сборники «Зве­нья», - документы этой прошлой культуры теперь должны были быть восприняты как законное наследие людей новой эпохи; они активно вводились не только в научный обо­рот, их стремились включить в обиход более широкий; вскоре все это развернулось в мас­совом масштабе - в процессе подготовки к столетию со дня гибели Пушкина. Менялось и отношение к преподаванию отечественной истории, - неожиданно выяснилось, что «учащимся преподносят абстрактные опре­деления общественно-экономических фор­маций, подменяя таким образом связное из­ложение гражданской истории отвлечен­ными социологическими схемами»⁵. Провоз­глашена была потребность в «живой» исто­рии, и даже М.А.Булгаков в какой-то момент поверил в реальность этих деклара­ций и откликнулся на объявление конкурса на учебник истории СССР для начальной школы. Жена его, Е.С.Булгакова, 4 марта 1936 года записала в дневнике: «Сегодня объявлен конкурс на учебник по истории СССР. Миша сказал, что будет писать. Я поражаюсь ему. По-моему, это невыпол­нимо». Он думал, видимо, подобно Пуш­кину, «зарыться в архивы», по крайней мере когда дело дойдет до истории текущего века - по ней еще не было печатных иссле­дований, которые он мог бы счесть автори­тетными. Мало этого, обдумывая в те же дни замысел пьесы о Сталине, он надеялся полу­чить доступ и к архивным материалам о ре­волюционной деятельности молодого Ста­лина.

    Между тем в то же самое время, когда де­кларировалось повышение внимания к исто­рии, уже и следа не осталось от множества обществ и учреждений, где как раз и созда­вались условия для изучения этой истории. В 1929-1930 годах закрыта была Государст­венная академия художественных наук, а со­бранные ею рукописные документы пере­даны в крупные архивохранилища. Были распущены Общество политкаторжан, Рус­ское общество друзей книги, Общество изу­чения русской усадьбы и десятки других, расформирован памятный многим москви­чам Музей сороковых годов. Все укрупня­лось, централизовывалось. Наконец, в 1938 году государственные архивы были пере­даны в ведение НКВД - с перспективой пе­ревода всех документальных источников, где бы они ни хранились, именно в те архиво­хранилища, которые подчинялись этому ве­домству. Эти меры не могли приблизить ар­хивы к исторической науке, возвращенной в вузы, вынесенной, казалось бы, в первые пункты повестки дня.

    Дальнейшее развитие событий привело вскоре к массовому изъятию из обраще­ния - прежде всего из библиотек - печат­ных изданий с именами «врагов народа». Ар­хивохранилища оказались в несколько луч­шем положении в отношении сохранности своих фондов - потому хотя бы, что доку­ментов новейшего времени в них было срав­нительно мало и, следовательно, почти не встречалось тех имен, которые широко были представлены в периодической печати и в новых книгах - среди состава редакторов и авторов предисловий (скажем, в боль­шинстве книг издательства «Academia», -имена эти не указаны в сравнительно не­давно изданном каталоге издательства). Да и отыскать чьи бы то ни было имена в руко­писных документах было гораздо труднее, чем в библиотечных каталогах и на титулах книг (плачевнее была, по-видимому, судьба партийных архивов; о ней, несомненно, бу­дет рассказано в ближайшие годы). В архи­вохранилищах, однако, как и везде, в одноча­сье покидали свои рабочие столы опытней­шие работники и на их место приходили другие люди, нередко случайные. Новое под­чинение архивохранилищ начало оказывать свое действие. К 1941 году был решен во­прос о передаче фондов из всех рукописных отделов библиотек, музеев и прочих учре­ждений, подчиненных иным ведомствам, в государственные архивы, в подчинение единственному ведомству, и только война, а затем послевоенные трудности с помещени­ями для хранения, с кадрами помешали ре­ализации этого плана.

    Архивные же документы, хранившиеся в семьях, оказались, особенно с середины 30-х годов и на долгие годы вперед, в самом пе­чальном положении. Во-первых, их увозили вместе с владельцами и нередко вместе с ними они и погибали или пропадали без ве­сти; во-вторых, люди сами уничтожали бумаги, которые могли бы им повредить, а, по­скольку повредить могли практически лю­бые документы, уничтожение семейных архивов приняло массовый характер. Исто­рия стала превращаться в пепел. В общест­венном сознании современников-соотечест­венников документы уже не были потенци­альными или реальными памятниками куль­туры, - они воспринимались по большей части как потенциальные вещественные до­казательства, свидетельствовавшие не в пользу их владельца. Обескровилась теку­щая переписка людей; обычаю же сохранять полученные письма следовали уже немно­гие. Тем не менее, как во все времена, были люди, продолжавшие неукоснительно вести дневники (среди литераторов назовем К.Чу­ковского и Е. Шварца), а также и те, что сох­раняли в целости доставшиеся им по на­следству или по дружескому доверию доку­менты. Дочь Михаила Осиповича Гершензона, искусствовед Наталья Михайловна Чегодаева, более полувека бережно хранила архив отца, в составе которого были письма к нему Н. А. Бердяева, Л. Шестова, В. Хода­севича, в которых свободно обсуждалась судьба отечества, волновавшая их в 1917 до 1918 годах. (И теперь этот архив, обрабо­танный еще в 1978 году, мертвым грузом лежит в хранилище Отдела рукописей ГБЛ - о нем даже не сообщено в печати...) Литератор Игнатий Игнатьевич Ивич берег рукописи В.Ходасевича - с риском для жизни, как и обитатели нескольких московс­ких домов, где сохранились части архива Вс. Мейерхольда. Этот список велик; если бы не самоотверженность многих во имя не­прерывности культуры, сегодня мы не досчи­тались бы значительной части того, что ныне хранится в архивных фондах XX века и попадает постепенно в печать.

    В послевоенные годы ограничение до­ступа в архивохранилища и отделение их от общественной жизни достигло предела. К 1953 году, когда создалась возможность из­менить положение, стало очевидным, что за­секречивание архивов привело к полному упадку печатной информации о их составе - она сочилась тонкой струйкой в очень не­многих изданиях, таких, как «Краткий ука­затель архивных фондов Отдела рукописей» (1948) или «Указатель воспоминаний, днев­ников, путевых записок XVIII-XIX веков (из фондов Отдела рукописей)» (1951). Харак­терно, что эти издания были подготовлены и выпущены в свет Библиотекой имени В. И. Ленина (первый выпуск «Путеводи­теля», изданный в 1951 году ЦГАЛИ, в ка­кой-то степени следовал примеру библио­теки) - по сравнению с государственными архивами Библиотека, тогда еще остававша­яся действительно публичной, продолжала хранить некоторые демократические, про­светительские традиции. Жива была память о библиотекаре Румянцевского музея Н. Ф. Федорове, который, выполняя заказ на одну книгу, приносил еще десять на интере­сующую читателя тему. В библиотечных «Указателях» документы отражены были по условиям времени крайне выборочно, и тем не менее мало кто сегодня может оценить тот уровень исторического сознания, каким надо было обладать составителям этих не­больших книг - Елизавете Николаевне Кон­шиной, проработавшей в Отделе рукописей почти полвека, и Петру Андреевичу Зайончковскому, - чтобы, не жалея сил, медленно, осторожно, то и дело отступая и все же про­двигаясь вперед, пробивать в печать эти хоть и усеченные, но необычные по самой своей задаче (информировать людей о том, что хранится в архивах) для тяжелого воздуха конца 40-х годов справочные издания.

    Именно потому, что этот дрожащий и мигающий факел все время передавался из рук в руки, стало возможным удивительное по быстроте осознание новых общекультур­ных задач и возможностей в 1953-1954 го­дах. Первыми здесь были тогдашние руково­дители Отдела рукописей библиотеки. К тому времени в ежегоднике «Записки От­дела рукописей» был образован раздел, сооб­щавший о новоприобретенных документах. Редакторам «Записок...» было чем гор­диться - такой скорой (с разрывом всего в два года...) и систематической информации не было ни в одном отечественном архиво­хранилище. Руководящие сотрудники этого отдела оказывались более других внутренне готовы к тому, чтобы сформулировать на­иболее острые, актуальные проблемы пере­стройки взаимоотношений архивов с обще­ством. «Архивохранилища, - писали они, -должны считать непременной своей обязан­ностью предоставление материалов исследо­вателям. Деятельность архивов должна быть активной, направленной в сторону читателя, исследователя. Осуществление этой важной функции архивохранилищ требует наличия высококвалифицированных кадров, хорошо знающих фонды, могущих провести кон­сультации и дать справки по составу фондов. Нужно организовать копирование докумен­тов по заказам читателей с широким исполь­зованием современной техники фотографии и микрофильмирования, пересылать доку­ментальные материалы и их копии для ис­пользования научными работниками на пе­риферии. В архивах хранится множество материалов, совершенно еще не раскрытых и не приведенных в доступное для исследо­вателя состояние. В центральных архивах Министерства внутренних дел СССР, где проводилось в последние годы описание фондов, сплошь и рядом описи не раскры­вают содержания материалов, а каталоги не составляются. Все дело нередко ограничива­ется описанием документов с целью учета и хранения, а не использования. Часть описей не выдается читателям без всякого к тому осно­вания...»[5]. Авторы письма предлагали соз­вать «широкое совещание научной общест­венности для обсуждения вопроса о поста­новке архивного дела и мерах его улучше­ния». По этому письму и было принято важнейшее постановление - о передаче ар­хивов из системы МВД в ведение Совета Ми­нистров. Авторы письма, как шутили тогда, сняли с работников государственных архи­вов погоны.

    Быстро создать справочный аппарат было, конечно, невозможно. Но тогда сде­лали то, что было возможно, - доступ к ма­териалам в течение второй половины 1950-х годов был открыт гораздо шире, чем во все последующие годы, и это сразу резко дви­нуло вперед прежде всего работу тех, кто за­нимался историей советского общества. Спу­стя почти тридцать лет, на одном из заседаний в начале 1987 года, литератор, пи­шущий на исторические темы, вспоминал: «В 1959 году в читальном зале архива ИМ Л мог работать любой беспартийный исследо­ватель». Выдавались в читальные залы доку­менты из архивов, необработанных или об­работанных в первом приближении; выпи­сками из документов, сделанных в те годы, гуманитарные исследования питались еще долгое время после того, как доступ к руко­писным материалам вновь сузился.

    Годы, когда началось это сужение, на па­мяти у многих ныне действующих соотечест­венников.

    Это был рубеж 60-70-х годов, когда уже ощущалась остылость воздуха, наползающее безвременье. Но, как почти всегда бывает в общественной жизни, разные процессы шли одновременно - параллельно или в различ­ных направлениях, вровень или обгоняя друг друга. Шлюзы общественной памяти ши­роко открылись именно тогда, когда створки ворот архивохранилищ уже начали схо­диться.

    3

    Это были годы, когда в отечественные ар­хивохранилища потоком потекли материалы наших современников - стали сказываться результаты фундаментальных общественных процессов. Со страниц рукописных докумен­тов, поступавших в архивную группу ОР ГБЛ на экспертизу, послышались голоса ранее неслыханные, пребывавшие в забвении. «От времени до времени мимо нашего окна про­ходила женщина лет 50 в белой косынке, с лицом редкой красоты. Она останавливалась у домов и просила «Христовым именем». Ей подавали кусок хлеба или пару вареных кар­тошек, она кланялась и шла дальше. Это была Екатерина Александровна Львова, уро­жденная Завалишина, внучка декабриста. Жила она в маленькой избушке на окраине Козельска, не имея никого из близких, кроме двух верных собак. Все вещи, приве­зенные из Петрограда, были проданы. Остался один бинокль. Пройдя однажды к Екатерине Александровне, я увидела, как она, близорукая, в этот бинокль рассматри­вает внутренность топящейся русской печки, чтоб не опрокинуть горшочка с кашей.

    С Козельском ее связывала близость Оптиной пустыни».

    Это описывала жизнь в Козельске начала 1930-х годов Татьяна Александровна Акса­кова, дочь замечательного генеалога Алек­сандра Александровича Сиверса, - в своих воспоминаниях, начатых ею в 1952 году в Вятских Полянах... (Об этом сочинении, по­павшем в Отдел рукописей в 1970 году и ока­завшем на меня, как, видимо, на многих, его читавших, огромное воздействие, я расска­зала вскоре, еще при жизни Т.А.Аксаковой- Сивере, в «Комсомольской правде», затем -на страницах одной из своих книг, в боль­шой мере именно этими мемуарами и вы­званной к жизни; это обрадовало ее - она писала, совсем не веря, что услышит отклик, и даже печатный).

    Тогда было время воспоминаний. То, о чем молчали долгие годы, и не только мол­чали, но нередко старались забыть сами люди, а печать и подавно, теперь всплывало со дна памяти, становилось темой для рас­сказов очевидцев.

    У многих на памяти годы, когда отечест­венные литераторы оборотились вдруг к ста­рикам. Девяностолетняя старуха Марфа, описанная в 1957 году Юрием Казаковым, была едва ли не первой среди потянувшихся чередою своих литературных ровесников. Это в основном были герои той прозы, кото­рая названа была наскоро и небрежно «дере­венской» да так под этим именем и осталась. Внимание к миру российской деревни, до этого на десятилетия заброшенной и обще­ством и литературой, было справедливо и оправданно - литературно и Общественно.

    Но примечательной фигурой обществен­ного быта 1960-х годов - примечательной, внесшей свою лепту в культуру и при этом ушедшей незамеченно - был иной старик, чем тот, который снова и снова появлялся на страницах романов и повестей: другого происхождения, другого образовательного ценза. Правда, и среди них, вернувшихся из далеких мест в большие города своей полу­забытой молодости, больше было женщин -как и сказано в строчках, многим запомнив­шимся: «Старух было много, стариков было мало. То, что гнуло старух, стариков ло­мало». Но были, были несрубленные и не­сломленные. Наново обжившись, они сели за письменные столы (у кого-то уцелели и собственные, еще отцовские), стали писать - это все они умели, и не хуже тех, кого учат писательству в специальных институтах, это им было делать, видимо, легче и приятнее всего. Они стали описывать такие факты - и дореволюционной и пореволюционной поры, - какие к тому времени уже и неот­куда было почерпнуть, кроме как из их до­бросовестных, прошедших редактуру, с очень умеренной авторедактурой сочинений. Едва ли не в первую очередь эти сочинения поразили меня тогда своей речью, уцелев­шей, не сдавшейся, не подчинившейся полу­газетному обиходу. Может быть, дело было еще и в том, что авторы их отсутствовали, пока этот обиход складывался? Георгий Адольфович Леман-Абрикосов... Его «Вос­поминания», написанные в 1963 году, соста­вляли всего 79 машинописных страниц. Но какая самостоятельность мысли, твердость духа вставала с этих страниц, где описы­вался Московский университет начала века, храм Христа Спасителя в 1918 и 1919 годах, патриарх Тихон, профессор Г.И.Челпанов, тогдашние кружки московской интеллиген­ции! .. Это был один из известных издате­лей тех лет. Издательство «Леман и Саха­ров» печатало русских философов. Сведения об этом человеке обрубались началом 1920-х годов. Неужели он жив? Очень хотелось встретиться с ним. Многократные телефон­ные переговоры, неприветливый, недоверчи­вый тон. «Зачем вам нужно встретиться со мной? - Просто увидеть вас, поговорить. У меня нет никакого специального дела». Он назначил встречу не дома, а в научных залах библиотеки. У белой колонны стоял старик с длинной, черной с проседью бородой, острым, недобрым взглядом следил за окру­жающими - ждал, кто же к нему подойдет.

    Когда мы (с А.П.Чудаковым) подошли, он разглядывал нас долго и настороженно.

    Он рассказывал о Бердяеве, о его разго­воре с одним из видных тогдашних деятелей поздней осенью 1922 года, тогда же, перед отъездом, и пересказанном им Леману, сво­ему издателю. Старик умолкал, сумрачно глядел в упор. В глазах его застыла неприми­римость - он не простил отнятой жизни. «Я хотел быть вторым Сытиным», - сказал он, и голос его дрогнул. Он слегка взмахнул ру­кой в сторону востока, туда, где с середины 1920-х годов в течение двух с лишним деся­тилетий сгорала его жизнь, предназначен­ная - это было видно и теперь - для реали­зации огромных ресурсов предприимчиво­сти, обращенной на благо просвещения своего отечества, на благо культуры. Он ро­дился в 1887 году - жизнь его была переру­блена в момент наибольшей полноты сил и ясности дальнейшего пути. «Я шел однажды по Знаменке и видел, как скалывали с фрон­тона библиотеки черные буквы «На благое просвещение». И я плакал, - сказал он су­рово. - Почему, зачем? Что может быть пре­краснее, выше, значительнее этих слов?» Не­доуменно и горестно смотрел он мимо нас, твердо сжав рот. Ответа он ни от кого не ждал.

    Полтора года спустя он погиб - случай­но, на одной из пригородных платформ, то ли выходя из двинувшейся электрички, то ли переходя на ходу из вагона в вагон, - мне рассказала об этом Татьяна Васильевна Роза­нова, дочь В.В.Розанова. В те же годы она не раз приходила в Отдел рукописей в сопрово­ждении своей приятельницы А.Д.Улухановой-Богословской. Маленькая, сухонькая, живая, портретно похожая на отца, она пи­сала тогда о нем воспоминания и спраши­вала - стоит ли их расширять? И торжест­венно принесла потом эту расширившуюся рукопись, где тонким и точным пером было вписано множество деталей жизни русского общества первых десятилетий века, очер­чены судьбы десятков людей, внесших свою лепту в культуру. И это ее сочинение, точно так же как воспоминания Лемана-Абрикосова, читали - в наш век миллионных тира­жей - два-три десятка человек, посетителей Отдела рукописей...

    Тогда мы думали только о том, как все это собрать и сохранить. Именно успеть со­брать - важнее задачи для архивохранилищ страны тогда не было, хотя далеко не все ар­хивисты это понимали. Если есть у деятеля культуры обязанность перед временем, то именно в этом она тогда и была - взять на хранение, не дать погибнуть. Как мы тогда спешили! На глазах уходило из жизни целое поколение - с неповторимым культурным обликом, ценность которого для истории на­шего общества еще до конца не осознана и до сих пор. Все же нередко мы успевали раз­ыскать их, встретиться, договориться о пере­даче материалов, душевно привязаться к этим людям - чтобы вскоре их потерять. Не­которых удавалось и побудить к воспомина­ниям.

    Но время менялось, и хотя пишущие люди печатным словом стремились поме­шать переменам к худшему в архивохрани­лищах и настаивали на значении историче­ской памяти для жизни общества, но в разных кабинетах все чаще раздавались го­лоса: «А зачем?» и «Где хранить?» И в От­деле рукописей ГБЛ, с которого брали при­мер рукописные отделы библиотек и музеев всей страны, вместо твердого правила, не­укоснительно внедрявшегося на протяжении четверти века преемницей П.А.Зайончковского, С.В.Житомирской: «Дать читателю все, что можно дать», - теперь в полный го­лос зазвучало: «А надо ли это выдавать читателю?» Слово «читатель» было для такого дела удобнее, чем «исследователь»: неиз­вестно, собирается ли он исследовать, - мо­жет, просто читает, невесть зачем...

    Поскольку в книге своей я призывала чи­тателей к доверию архивохранилищам, дока­зывая, и не без оснований, что передача на государственное хранение - лучший способ сохранить ценные документы, то почувство­вала вскоре моральную обязанность высту­пить - и тоже в широкой печати - против тех ограничений, которые резко усилились в некоторых архивохранилищах в конце 70-х - начале 80-х годов. В статье «О бума­гах и рукописях» пошла речь о самой проце­дуре записи в читальные залы архивов.

    ...Первые месяцы каждого года по всей стране, в самых разных учреждениях пи­шутся бумаги одного и того же образца. Пи­шутся на бланках, подписываются руководи­телем, иногда визируются второй подписью. Одновременно в сотнях уже однородных учреждений эти бумаги принимаются, рас­сматриваются, получают резолюцию руково­дителя данного учреждения и подшиваются или прикладываются к делу того, кому они выданы.

    Эти бумаги - так называемые отношения в архивы. Состоят они обычно из немногих строк: учреждение просит предоставить сво­ему сотруднику право работать с нужными ему материалами в том или ином архивохра­нилище.

    Отношения предъявляются работникам читального зала. Заметим сразу - значитель­ная часть подателей сего делает это не пер­вый и не второй раз, они посещают архивы много лет подряд. С другой стороны, в боль­шинстве архивохранилищ, по счастью, нет текучки кадров, и потому те, кто принимает эти бумаги, в течение десяти, а то и двадцати лет знают многих предъявителей лично: те и другие вместе менялись, выразимся подели­катнее - взрослели, одни - выдавая руко­писи, другие - склоняясь над ними за сто­лом в читальном зале, вчитываясь в трудные почерки.

    Многие из читателей получили за это время ученые степени кандидатов и докто­ров наук, но в январе каждого года они при­носят в родные стены бумагу, удостоверя­ющую их личность и их неизменное жела­ние работать с архивными материалами.

    Зачем же нужны эти ежегодно обновля­емые отношения? Почему недостаточно личного заявления с просьбой самого научного работника дать ему возможность работать над материалами архива в связи с такими-то и такими-то его исследовательскими ну­ждами? Предполагается: во-первых, чтобы удостовериться, что человек действительно служит в этом учреждении. Но ведь всякий пришедший в архив заполняет анкету, где пишет, какое учебное заведение окончил, ка­кую ученую степень имеет и где работает; он представляет паспорт и диплом для получе­ния пропуска в архив - не достаточно ли этих двух документов, чтобы поверить остальным сведениям без документальных подтверждений? Если к тому же личное дело давнего читателя распухло за долгие годы его работы в этом читальном зале?

    А если, скажут нам, человек работает не в научном учреждении? И если он впервые переступает порог архивохранилища? Кто же, как не место его службы, гарантирует нам, что он не порвет, не испачкает руко­пись, не унесет ее с собой?

    Но нетрудно ответить и на этот вопрос: во-первых, в архивах, как и в библиотеках, существуют правила работы, с которым зна­комят вновь прибывшего читателя и просят поставить свою подпись, свидетельству­ющую, что он с ними ознакомился; во-вто­рых, в читальном зале все время находится дежурный сотрудник, который должен сде­лать замечание, а то и внушение читателю, если заметит плохое обращение с рукопи­сью. Наконец, у входа в архив стоит мили­ционер, который готов помешать злоупотре­блениям. Есть меры административного наказания, имеющие отношение только к взаимоотношениям читателя с данным архи­вом, и каждый архивист подтвердит, что по­чти не бывает случаев необходимости сооб­щить нечто по месту работы читателя. Вообще все мы хорошо знаем, что от са­мых разных случаев нарушений, злоупот­реблений и прямых преступлений никогда не служила гарантией справка с места ра­боты ...

    Чем дальше занятия человека в архиве от его рабочего плана, чем в большей степени они - результат его личной инициативы, его стремления заняться архивными разыскани­ями в свое личное время - не важно, осуще­ствление ли это его профессиональных инте­ресов во внепроизводственной сфере или реализация интересов любительских, дале­ких от основной профессии, - тем более странным выглядит неизменный на протя­жении ряда десятилетий порядок его записи в архив.

    Человек, посвящающий свободное вре­мя, скажем, занятиям историей родного края, должен прийти в свое КБ и сказать за­ведующему: «Подпишите мне, пожалуйста, отношение в областной архив». И, вполне возможно, услышит вопрос: «А чего тебе там делать?» - «Да вот то-то и то-то». Но ка­кое отношение имеет какая-либо админи­страция к желанию человека проводить, ска­жем, свой отпуск не на теплом море, а в читальном зале архива?

    Не случайно упомянуто об отпуске. Сей­час ситуация такова, что люди, находящиеся на нормированном рабочем дне, практиче­ски лишены возможности заниматься в ар­хивах - почти все архивохранилища, от цен­тральных до городских, два или три дня в неделю закрываются в 17-18 часов и не ра­ботают в субботу и воскресенье. Таким обра­зом, только те исследователи, у которых тема архивных занятий включена в план ра­боты их учреждения, могут приходить в ар­хив в любое удобное для них время. Между тем в архив не заскочишь на часок - и для серьезной работы люди ждут своего отпу­ска ...

    И многочисленные в последние годы ди­скуссии о проблеме досуга, о наиболее пол­ноценном использовании заметно увеличив­шегося за последние десять-пятнадцать лет нашего свободного времени будто обтекают такую важную сферу духовной жизни об­щества - кладовые нашей культуры, нашей истории.

    - И не нужно! - воскликнула наша собе­седница, ответственная сотрудница Главного архивного управления. - Не нужно архивам удлинять часы работы! Не нужно по суббо­там и воскресеньям! Читателей же нет - залы будут пустые!

    А через десять минут, когда разговор наш ушел к трудностям допуска читателя к ра­боте, все к тем же «отношениям», собесед­ница уже говорила, не заботясь о непротиво­речивости своих высказываний:

    - Ну, всем ворота открыть мы не мо­жем...

    Как пагубна роль риторических форму­лировок в нашем общественном быту! Как только мы заговаривали в последние годы с ответственными лицами о проблеме прибли­жения архивного документа к исследователю - сразу возникала метафора дверей, распахнутых настежь.

    Но вот наступает время летних отпусков и человек хочет прийти наконец в архив с бумагой. Человек, не добивающийся ника­ких выгод и материальных льгот, уже на не­определенное время попал в положение про­сителя - сначала хлопоча о бумаге, потом хлопоча о записи в читальный зал, потом - о выдаче ему документов.

    ... Но почему архивист ведет диалог не с читателем, а с безмолвной бумагой и, когда ему кажется, что одна бумага (отношение с формулировкой темы) не стыкуется с другой (заполненное пришедшим в архив человеком требование на выдачу таких-то документов), он посылает читателя за новой бумагой -чтоб там была записана тема, ближе сто­ящая к просимому документу... Сам чита­тель, с его кругом запросов, интересов, по­требностей, остается фигурой пассивной. Его активности не ждут; напротив, ее не­редко пресекают, сурово указывая не чита­телю, а именно просителю, что его запросы выходят за границы избранной им темы.

    Активность его в ситуации «читатель - архив» может проявиться на этой ранней стадии главным образом в одном - в добыва­нии требуемых бумаг. Мобилизуются свой­ства личности, никак не связанные со способ­ностями человека к исследовательской ра­боте вообще, работе над архивным докумен­том в частности, — те, что определяют обычно словами - «он пробивной», «из-под земли достанет, что ему надо». Когда же пе­ред работником архива появляется человек, который очень хорошо знает, как работать в архиве и какие именно он хотел бы посмо­треть документы, но довольно плохо умеет раздобывать бумаги о том, что ему нужны именно эти документы, - он оказывается в слабой позиции. Без него и за него решают, какие материалы он будет изучать, а каких ему не выдадут. В лучшем случае он получит все то, что попросил, в среднем - менее того, в худшем - много менее, в наихудшем - ни­чего. Так что же, спросят нас, - больше ему, что ли, давать, чем просит? Но что же чудо­вищного, возразим мы, в таком предположе­нии?

    ...Небезынтересно было бы между тем опросить исследователей, часто ли они слы­шали от работников архивов такое: «Хорошо бы вам еще этот фонд посмотреть, если вре­менем располагаете, - у нас его очень редко просят, а там, кажется, могут быть интерес­ные находки!»

    Один ленинградский ученый, сам - ра­ботник крупной библиотеки, «для себя» же много занимающийся генеалогией, выска­зался в нашем с ним разговоре на тему этой статьи неожиданно, но, на наш взгляд, не­безосновательно: «Скажите, да чем так гор­дятся, когда делаются вдруг открытия в ар­хивах, хранящихся по сто лет? Ведь это значит, что эти архивы плохо знали исследо­ватели, а в этом вина в первую очередь архи­вистов - они их или вовсе не выдавали, или, во всяком случае, не продвигали к читателю, не пропагандировали!»

    «Мне кажется, что в книге отсутствует весьма существенный раздел о доступно­сти - недоступности архивов, о процедуре попадания читателя в них, - писал мне чита­тель из Сыктывкара. - Скажем, я хочу раз­ыскать метрическую запись о рождении мо­его деда (прадеда), относительно которого -помимо фамилии, имени, отчества, года ро­ждения, губернии рождения - я ничего не знаю официально-значимого. Могу ли я рас­считывать, что если я решусь провести свой отпуск за сим занятием, то меня допустят к соответствующей части архива Тамбовского (Рязанского) облзагса за 1840-1870 годы? На каких условиях?» «Предположим, - пи­сал другой читатель, - я имею намерение сдать свой личный архив в фонд некой би­блиотеки. Смогут ли мои дальние потомки работать над его материалами?» Действи­тельно, думала я, у кого и о чем будут брать они отношение?.. Сантехник из Владимирс­кой области, житель деревни Вахромеево, объезжал на велосипеде исчезающие де­ревни, подбирал документы начала этого века на месте разобранных изб. Отношение в областной архив, столь нужный ему для его бескорыстных розысков, он достать ниот­куда не мог.

    Существуют стереотипные возражения: «Если всех пускать в архив, от рукописей ни­чего не останется!» Но угроза эта - мнимая. Прежде всего потому, что все - не пойдут. Архив ни в коем случае даже не прибли­зится к библиотеке по числу читателей. Не менее важно другое. Много лет проработав в архивах и как сотрудник и как читатель, сви­детельствую: множество архивных дел («еди­ниц хранения») никто никогда не брал в руки или брали за все время существования архива один-два читателя. Для кого же мы их храним? Вот о чем надо задуматься архиви­стам, и этот вопрос никак не должен засло­няться вопросами о сохранности, темпера­туре и влажности в хранении и даже о вычислительной технике. «Но как же так - человек придет в архив без отношения, прямо с улицы?..» Но сколько того, что каза­лось неотменяемым, отменилось на наших глазах!

    4

    Каким же образом возникла сегодняш­няя ситуация в архивах? Каковы были ее пружины? Попробую описать ее изнутри, за­свидетельствовав то, что происходило в слу­жебных комнатах архивохранилищ.

    Первые предвестия будущего кризиса по­явились уже в конце 60-х годов и связаны были, как ни странно это покажется, среди прочего и с явлениями биологического ха­рактера ...

    Покидало свои рабочие столы состарив­шееся поколение - то, чье служебное рвение воспитывалось в трудных общественных условиях. Но зато было у этого поколения одно по крайней мере преимущество: оно за­стало время, когда в отделах рукописей, ар­хивах, музеях работала - «в штате!» - на­учная интеллигенция высокого разбора. И вспомогательная, на потребности науки глав­ным образом ориентированная роль архиво­хранилищ была тогда очевидной именно в силу того, что среди этих архивистов - и ру­ководителей и рядовых служащих - были люди большой, как сказали бы сейчас, а то­гда говорили без лишних эпитетов - просто науки.

    Прошли годы, и изменились, решитель­ным образом изменились штаты тех учре­ждений, о которых ведется здесь речь.

    Как воздух из пробитого днища перевер­нувшегося баркаса, ушла наука из музеев, библиотек, из государственных архивохра­нилищ. Сегодня трудно вообразить, глядя на фотографию 20-х годов, что эта группа из­вестных ученых - тогдашний штат Истори­ческого музея. А побывав на заседании Уче­ного совета Государственной библиотеки имени В.И.Ленина, никак не подумаешь, что, скажем, в 1942 году в этот совет вхо­дили академики С.Л.Соболев (выдающийся математик), А.Е.Ферсман, член-корреспон­дент Академии наук А. И. Яковлев, заслужен­ный деятель искусств И.Э.Грабарь...

    В середине 60-х годов заведующая чи­тальным залом Отдела рукописей Галина Федоровна Сафронова, девчонкой пришед­шая в отдел при Петре Андреевиче Зайончковском, его наставлениям свято следовав­шая, при появлении иногороднего читателя бегом бежала в хранение с его требовани­ями, просила хранителей поскорее подо­брать рукописи - сейчас же, не позже чем через полчаса, пока он посмотрит описи и каталоги, чтобы десяти минут не потерял приезжий человек... («Подбирайте поско­рей - он уже в зале сидит!») Прошло десять лет - и уже во всеуслышание повторялось брошенное одной из сотрудниц, слободским разговорцем отдающее присловье: «чита­тель - перебьется, наука - подождет!» А присланная в отдел дирекцией в 1976 году новая заведующая, А. П. Кузичева, разбирая в начале рабочего дня читательские требова­ния, впрямую, не обинуясь, спрашивала со­трудников: «А под каким предлогом мы мо­жем ему отказать?» или: «А почему это не в спецхране?» Сейчас ее имя можно встретить в «Книжном обозрении» под статьями о пи­сателях, доступ к которым она с таким рве­нием закрывала.

    И было сказано: «У нас такое же учре­ждение, как любое другое. Обучить нового сотрудника можно в течение месяца. Опыт здесь не имеет никакого значения». Ей и правда все равно было, каким делом руково­дить. Тип этого руководителя, укоренивше­гося, то есть пустившего глубоко свои корни в нашу жизнь, в последние десять-пятна­дцать лет, всем соотечественникам слишком хорошо известен.

    Но еще раньше, в середине 70-х годов, раздались слова начальственного недоуме­ния - непосредственно из тогдашней дирек­ции библиотеки:

    - А почему, собственно, вы так много комплектуете, если у вас не хватает штатов? Это не аргумент - что, мол, иначе доку­менты погибнут. Да разве вы можете отве­чать за все гибнущие документы?

    И кое-где уже стали «чистить фонды» -заново проводить экспертизу уже приобре­тенного и, хуже того, чистить каталоги... Если раньше карточки вливали, то за по­следние несколько лет из каталога Отдела рукописей ГБЛ тысячи карточек были вы­нуты, а большая часть описей под замок.

    Но зато все громче, все патетичнее гово­рилось о сохранности фондов. Пути же сохранения были такими: своевременно рестав­рировать (спорить невозможно), хранить при нужной температуре и влажности (согла­симся без промедления) и - меньше выда­вать читателям.

    - Посмотрите, сколько раз выдавалась эта рукопись! - говорят, потрясая листом ис­пользования с десятками подписей. Но спря­тать рукопись, которую часто спрашивают, - это пути антикультуры, а не культуры. Куль­турная норма - эту всем нужную рукопись публиковать.

    5

    Все больше нарастает сегодня этот само­довлеющий пафос сохранения документа - кроме прочего, на наш взгляд, по ложной аналогии с сохранением памятников архитек­туры.

    Но сохраненное здание - вот оно, у всех на виду. Разрушающееся - служит плохим примером, а реставрированное (если рестав­рировано с пониманием дела) - сразу начи­нает воздействовать и на эстетическое чув­ство и на нравственное: «Заботимся о своем достоянии, помним о прошлом» и т. д.

    А сохраненная рукопись?

    Во-первых, надо как минимум, чтобы стало известно о ее существовании в та­ком-то архивохранилище. Нужна печатная информация: экспресс-информация о ее по­ступлении туда-то, печатные, то есть тира­жированные, описи (а не машинописные, в двух экземплярах существующие, а в некото­рых хранилищах, как видим, обе под зам­ком) фондов обработанных.

    Во-вторых, надо, чтобы она была до­ступна тому, кому нужна.

    В-третьих же, если рукопись нужна мно­гим, ее нужно публиковать.

    Эти три условия никогда не выполня­ются сейчас в полном наборе. А без этого гордиться сохранностью рукописи - бес­смысленно. Недоступная изучению, печат­ному воспроизведению рукопись из куль­туры выпадает - пора отдать себе в этом отчет. Сегодня уже нельзя подходить к архи­вам только под знаком вечности.

    Необходимо трезво отдать себе отчет и в том, что сегодня интенсивность освоения ис­точников разительно не соответствует ги­гантскому наличному фонду рукописных ма­териалов, которые были сохранены, нередко в тяжелейших условиях (а также и соз даны - с огромным риском для жизни и сво­боды, как писавшиеся в довоенные и после­военные годы некоторые дневники и мему­ары), самоотверженными усилиями многих наших соотечественников, наделенных высо­ким историческим сознанием. Настает время решительно ускорить освоение этих законсервированных, в духовной жизни сов­ременного общества не участвующих, в точ­ном смысле хранящихся под спудом источ­ников света...

    ...Вспоминая о своих поездках к отцу во Владимир в начале 30-х годов, Татьяна Але­ксандровна Аксакова рассказывала в своих мемуарах о дружбе его с Константином Ип­политовичем Ровинским, «внучатым племян­ником известного собирателя русских гра­вюр, народных картинок и орнаментов сенатора Д.А.Ровинского. (...) Несколько лет спустя мой отец снова встретился с уже овдовевшим К. И. Ровинским в Тарусе, где они вместе переносили тяготы военного вре­мени. Почувствовав приближение смерти, Константин Ипполитович передал отцу раз­розненные тетради и листки своих воспоми­наний. Отец похоронил этого милого чело­века на берегах Оки и сберег его записки. Накануне своей смерти в 1954 году, будучи уже в полусознательном состоянии, он вдруг совершенно твердо сказал мне: «Танюша! На верхней полке лежат тетради знакомого тебе по Владимиру К. И.Ровинского. Прошу тебя, если будет возможность, приведи их в поря­док и передай куда следует».

    Спустя полтора десятка лет, в марте 1970 года, Т.А.Аксакова записывала в дневнике:

    «Теперь моя жизнь проходит под флагом «Воспоминаний Ровинского», которые я по завещанию моего отца привожу в порядок. Пятнадцать лет большая связка маленьких листочков (их больше полутора тысяч), ис­писанных мелким, иногда неразборчивым почерком, находилась без движения в Москве у Шереметьевых. Когда я переехала в Ленинград, я затребовала эту связку к себе и с первого взгляда поняла, что воспомина­ния эти представляют собою большую исто­рическую ценность. Они охватывают период русской истории с 1880 по 1916 год и напи­саны с предельной правдивостью и большим знанием тех вопросов, которых автор каса­ется (а касается он очень многого!), и пре­красным языком. (...)

    Когда я более или менее точно разобрала 1500 листочков (Ровинский писал в военные годы, будучи в ссылке, на чем попало - на телеграфных бланках, на старых детских книжках), я поняла, что в таком виде их сдать «куда следует» невозможно, и решила переписать весь этот прекрасный труд на ма­шинке, позволяя себе местами сделать не­большие редакторские поправки».

    И весь этот труд, теперь уже как бы двой­ной - и автора мемуаров и свой собствен­ный, - Аксакова передала в Отдел рукопи­сей ГБЛ вслед за своими воспоминаниями. Список воспоминаний наших недавних сов­ременников, принятых отделом на хранение в 1960-е - первой половине 1970-х годов, на­считывает десятки замечательных произве­дений мемуарной литературы XX века. Зада­димся же вопросом: неужто все они лишь для того старались, чтобы их прочли в этом веке лишь один-два архивиста, и то по долгу службы?

    Вернусь напоследок еще раз к 1965 году. В тот год передавались в Отдел рукописей материалы Павла Сергеевича Попова, иссле­дователя русской литературы, друга и при­жизненного биографа Михаила Булгакова. И среди этих материалов - сохраненный им машинописный экземпляр романа «Мастер и Маргарита»... Помню эти синие буквы бледной машинописи. Помню вечерние часы в отделе - наедине с рукописью, до оценок читателей и критики, до разговоров и споров, - помню это жгучее ощущение пе­реворачивающего душу события. С первых же минут чтения страницы толстой руко­писи переставали быть плоскими, углубля­лись - происходило почти то самое, что опи­сано в «Театральном романе»: не страница, а «как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет, и движутся в ней же са­мые фигурки, что описаны в романе». Это была не коробочка сцены, не свет рампы, грезившийся драматургу. На странице был свет дня, «солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо». На Патриарших прудах сидели на скамейке трое, вели потрясающую, неслыханную бе­седу.

    Через год роман уже печатался в жур­нале «Москва», книжки журнала рвали из рук. А в Отдел рукописей Библиотеки имени В.И.Ленина в это же время поступал архив писателя - его передавала Елена Сергеевна Булгакова. Автору этой статьи выпало обра­батывать этот архив, делать его научное опи­сание, потом вместе с другими коллегами убеждать в течение нескольких лет разные инстанции в необходимости рассказать в отечественной печати о биографии писателя и о его архиве; но это уже другая история.

    И совсем особая тема, относящаяся уже к тем самым годам, в которые застой в раз­ных областях нашей жизни обнаружился в полной мере, эта история о том, как разоб­ранный и обработанный архив, имеющий подробную опись, отраженный в печатном обзоре (моя статья «Архив М.А.Булгакова», опубликованная в 1976 году, составила один­надцать с половиной печатных листов), ока­зался под замком. С начала 1983 года в тече­ние четырех с половиной лет к нему не допускали ни одного исследователя. В 1986-1987 годах, ведя, так сказать, арьер­гардные бои, администрация отдела отка­зала редакциям нескольких литературных журналов в возможности сверить по рукопи­сям публикации писем и произведений Бул­гакова. Издательство «Советский писатель» без обращения к рукописям вынуждено было печатать «Пьесы» Булгакова (1986), хотя рукописи эти хранятся в десяти мину­тах ходьбы от него. К тому времени админи­страция Отдела рукописей давно уже утра­тила представление о вспомогательной роли архивистов по отношению к науке - она гла­венствовала, господствовала.

    Киновед Юрий Цивьян рассказывал, как он в течение нескольких лет добивался права на изучение (или хотя бы ознакомление!) с рукописью киносценария А. Белого по собст­венному роману «Петербург», составленному около 1918 года... «Разоряя казну, я ездил в командировки в Отдел рукописей, а чтобы ездить было веселее, отдел разнообразил от­казы. Однажды рукопись числилась за чита­телем, чья фамилия среди читателей отдела не числилась. Другой раз читатель нашелся, но рукописи он и в глаза не видел. Как-то раз оказалось, что искомая рукопись ветхая и отдана на микрофильмирование».

    После долгих мытарств настойчивому книговеду все же удалось добраться до руко­писи Белого. Он читал, а замзавотдела неко­торое время наблюдал спокойно, но свида­ние с рукописью не ладилось (запомнилась досада на почерк Белого, в обычных усло­виях такой твердый и разборчивый), и это было заметно. Тогда Лосев решил нарушить тишину, казавшуюся ему неловкой. Хорошо помню реплику, которую он повторил два­жды:

    - Что, интересно?.. То-то!

    На этой реплике, дающей пищу для раз­мышлений над неблагополучием в сегод­няшней ситуации «архив и современная культура», мы и закончим свои записки.