Культура и техника

В.П.Зинченко

КУЛЬТУРА И ТЕХНИКА

    Научно - технический прогресс, сменяю­щие друг друга технологические револю­ции, включая компьютерную, производят существенные и вполне заметные невоору­женным глазом сдвиги не только в мире техники, но и во всех сферах социальной жизни, в том числе в мире культуры.

    Если несколько десятилетий тому назад развитие общества характеризовалось пре­имущественно как общественно - историче­ское, культурно - историческое, социокультурное, то теперь оно характеризуется пре­имущественно как социотехническое.

    Техника весьма энергично проникает в культуру, что находит свое отражение в языке. Появились термины «автоматический перевод», «автоматизация проектирования», «компьютеризация образования», «машин­ная музыка», «искусственный интеллект» и т. д. За каждым из этих терминов в более или менее явном виде присутствует не только тенденция отождествления культуры и техники, но и, возможно, не всегда отчет­ливо осознаваемая тенденция замены инди­видуальных форм человеческой деятельно­сти стандартными, подмены культуры техни­кой. Не менее опасными симптомами явля­ются возникновение и распространение тех­нократических подходов к развитию произ­водства, далеко не всегда обоснованное стремление к «безлюдной технологии», за­бвение того, что забота о человеке должна быть приоритетной целью социально - эконо­мического развития.

    Вполне естественной реакцией на это является все обостряющееся внимание к проблеме перспектив человека в эпоху на­учно - технической революции, появление проектов создания Института человека или призывов к разработке программ «Экологии культуры», «Гуманизации труда», «Гумани­таризации высшего технического образова­ния». В этом же ряду стоит и замысел насто­ящей книги, отраженный в ее названии.

    Противоречие между культурой и техни­кой было всегда. Иное дело, что острота его восприятия, осознания и переживания была различной в разные исторические эпохи. Приведем наиболее древний пример, при­надлежащий А.Швейцеру. Описывая путе­шествие Будды по Китаю, он рассказывает такой эпизод. Будда увидел крестьянина, ко­торый опускался в колодец, зачерпывал воду и поливал свой огород. Будда спросил, по­чему он не сделает журавль и не облегчит себе работу. На что крестьянин ответил: «Когда человек начинает пользоваться ма­шиной, то сердце его становится как ма­шина». Основанием нынешних противоре­чий между культурой и техникой является не чья - то злая воля, а реальности сегодняш­него дня, к которым относится необычайная объективная сложность и динамизм разви­тия общества, мира техники и трудовой де­ятельности. Этот процесс порождает своего рода реминисценции и ностальгию по ста­рым добрым формам культуры. Хорошо из­вестно, что оппозицией культурным воспо­минаниям должны быть активные и жела­тельно «культурные действия», а точнее, творческая, созидательная деятельность, имеющая в качестве своего основания как старые, так и новые формы культуры. Только это может быть залогом того, что при трансформации социокультурного мира в социотехнический, которая уже началась и дает огромные приобретения (а еще боль­шие сулит), неизбежные утраты, относящи­еся к культуре, станут минимальными. В противном случае социотехнический мир потеряет и «социо» - первую часть своего определения. Это следует подчеркнуть спе­циально, так как не всегда достаточно отчет­ливо осознается, что развитие культуры является необходимым условием становле­ния и самого социотехнического мира. Не­брежение к культуре может превратить его в технократический, что уже проскальзывало в известных проектах создания информа­ционного, постиндустриального, сверхинду­стриального или технотронного общества. При этом культура должна рассматриваться не только как среда, внешнее условие или обстановка развития, не как один из серии рядоположных факторов становления социо - технического мира, а как важнейший источ­ник, составная часть и движущая сила, опре­деляющие направление и формы его разви­тия. Не среда, а средство, а возможно, и цель развития. Для подобной оценки роли куль­туры имеются объективные основания, за­ключенные в самом существе социотехнического мира.

    Неотъемлемой его частью является не только переработка энергии и сырья в про­мышленную продукцию, в товары массового спроса, но также производство и эксплуата­ция информации и знаний. В промышленно развитых странах появилась новая форма ка­питала «ноу - хау» (умения, знания), про­гнозирование, интеллектуальный потенциал и т. д. Знания из условий инженерной и на­учной деятельности превращаются в ее пред­мет, что требует создания для них не только новых технических носителей и средств предъявления, но и новой технологии обра­щения с ними, поиска новых форм репрезен­тации, приведения к виду, удобному для вос­приятия, понимания и принятия решений. Само собой разумеется, что появление но­вых форм деятельности со знаниями в свою очередь требует развития новых форм куль­туры обращения с ними, которые, видимо, должны отличаться от традиционных. При всей новизне возникших задач не следует пренебрегать опытом, сложившимся в тра­диционных формах обращения и оперирова­ния знаниями.

    Важнейшая черта культуры состоит в том, что ее достижения не только сиюми­нутны. Это всегда наследие, оставляемое впрок. Иное дело, что оно не всегда наследу­ется. (Б.Пастернак писал, что культура в объятия первого желающего не падает.) Или не сразу находит своих наследников. Отсюда и забота о сохранении и развитии культур­ного наследия. Такая забота становится тем более актуальной, что противоречия между культурой и техникой зашли достаточно да­леко даже в информатике и вычислительной технике. А они ведь наиболее близко свя­заны с гуманитарной культурой по способам своего развития и функционирования в срав нении, например, с ракетно - космической, лазерной и ядерной техникой, развитие ко­торых затрагивает самые основы существо­вания человечества и земной жизни.

    Но как бы далеко ни заходили противо­речия между культурой, техникой (добавим, и наукой), они не дают оснований для того, чтобы согласиться с очередным мифом (или теоретической, умозрительной конструк­цией) XX века о существовании технической и гуманитарной культур. Мифы время от времени следует развеивать, иначе они прев­ращаются в «архетипы культуры», в «схематизмы сознания» и затем, подобно теорети­чески сконструированным Фрейдом психо­неврозам, распространяются, оседают и об­наруживаются в реальности, оказывая на культуру обратное влияние.

    Культура, по определению, едина, уни­версальна, интегративна. Наука и техника входят в нее в качестве составной части или, точнее, элемента, в котором должно быть от­ражено целое, то есть культура. Если этого нет, то наука и техника оказываются вне культуры. А последняя, как и бессмертная булгаковская свежесть, не имеет степеней. Оппозицией культуре может быть только бескультурье. Нет культуры второго сорта. Несмотря на простоту и кажущуюся привле­кательность, постановка «проблемы двух культур», принадлежащая Чарльзу Сноу, является принципиально ложной. За такой постановкой скрывается чрезмерно большое число степеней свободы в требованиях к ка­ждой из этих культур, что таит в себе серьез­ную опасность их полной автономизации. Мало этого, открывается возможность даль­нейшей трудно предсказуемой дифференци­ации на виды, подвиды, что равносильно раз­рушению культуры как целого. Иное дело, что в постановке проблемы двух культур пи­сатель фиксировал реально существующие сложности взаимоотношений и трудности взаимопонимания между математикой, естественнонаучным знанием и техникой, с одной стороны, искусством и гуманитарным знанием - с другой. Именно поэтому пред­ложенное разделение с тех пор (1957) много­кратно воспроизводится. Последний вариант можно было бы назвать «от двух культур к двум революциям». Сейчас рядоположно, а иногда и в очередь говорится о компьютер­ной революции и о революции когнитивной, интеллектуальной, то есть о технической и о культурной революциях. Примечательно, что начало каждой из них датируется кон­цом 50 - х годов. История компьютерной рево­люции хорошо известна. Что касается ког­нитивной, то ее связывают с возникнове­нием когнитивной психологии и с отпочко­вавшейся от нее впоследствии когнитивной наукой, ассимилирующей сейчас данные многих общественных, естественных и тех­нических наук. Иногда когнитивную науку называют достаточно многозначным терми­ном mind, который означает и разум, и мыш­ление, и психику, и сознание. Эта наука рас­сматривается как своего рода социологиче­ское, психологическое и естественнонаучное основание информатики и дальнейшего раз­вития вычислительной техники, в том числе и искусственного интеллекта.

    Революционность когнитивной науки подчеркивается потому, что она возникла как оппозиция бихевиоризму и всему циклу поведенческих наук, господствовавших в гу­манитарной сфере американской науки до 60 - х годов XX века. Вместе с тем считается, что когнитивная наука возникла благодаря влиянию теории информации и киберне­тики на психологию и лингвистику, а также благодаря использованию в эксперименталь­ных исследованиях вычислительной тех­ники. Нам важно не столько устанавливать приоритет той или иной революции, сколько фиксировать наличие дискуссий относи­тельно возможных связей и взаимоотноше­ний между ними.

    В отечественной науке термин «когни­тивная революция» не имеет смысла, так как у нас оппозиция между исследованием пове­дения и психических процессов не высту­пала в столь острых формах. К тому же та­кие направления, как реактология, рефле­ксология, у нас не пользовались столь широкой популярностью, как бихевиоризм в США. Начиная с конца 20-х годов Л.С.Вы­готский, С.Л.Рубинштейн, А.Н.Леонтьев и многие другие психологи трактовали позна­вательные процессы как формы деятельно­сти. Поэтому совершенно не случаен рост интереса к ним на Западе, где активно пере­водятся и осваиваются работы, относящие­ся к культурно - исторической теории психи­ки и сознания, развитой Л.С.Вьтготским и А.Р.Лурия, к исследованиям диалогической природы сознания и теории культуры М.М.Бахтина, к психологической теории Деятельности, развитой А. В. Запорожцем, П.И.Зинченко, А.Н.Леонтьевым, А.Р.Лурия и другими, к теории построения движе­ний и физиологии активности, развитой Н.А.Бернштейном. Если учесть достижения отечественной науки и присовокупить к ним достижения европейской, прежде всего Ж. Пиаже, то время начала когнитивной ре­волюции придется отодвинуть на несколько десятилетий ранее[1].

    Разделение культуры на техническую и гуманитарную представляет собой кальку с известного противопоставления материи и духа.

    Напомним известный тезис о том, что противопоставление материального и иде­ального за пределами гносеологии является грубой ошибкой. Такой же ошибкой явля­ются онтологизация реальных противоре­чий, имеющихся между двумя системами знания, и абсолютизация различий в их про­дуктах (предмет, вещь, инструмент и образ, идея) и способах их получения. Эта абсолю­тизация в свое время принимала достаточно уродливые формы, когда делили людей на два типа: первосигнальный, художествен­ный, близкий к животному, и второсигнальный, рациональный, собственно человече­ский. Потом об этом же говорилось в терминах преобладания коры больших полу­шарий головного мозга или подкорковых об­разований; сейчас об этом же говорят в тер­минах доминантности левого или правого полушария. Правда, следует сказать, что со­поставление художников с животными дав­но уже не встречается в физиологической литературе.

    Не лучшие формы приобретала самоуве­ренность представителей формализованного, математизированного знания и физикалистской мысли в обладании абсолютным эмпирическим критерием истинности и со­ответственно в их способности к достовер­ному постижению любых истин. Нередко этой самоуверенности сопутствовал род презрения к гуманитарному знанию и его представителям. Е.Л.Фейнберг вслед за Ю.А.Шрейдером называет это более интел­лигентно - ошибочной уверенностью в «са­модостаточности» математизированного знания[2]. Известно, что в грехе, равно как и в добродетели, виноваты обе стороны. Гумани­тарии своим оппонентам платили тем же и вполне иронически относились к холостым претензиям математиков, физиологов, инже­неров к познанию «всех глубин души челове­ческой». Ю.М.Лотман справедливо пишет о том, что «культура представляет собой ис­ключительно важный общенаучный объект, причем не только для гуманитариев»[3]. Это значит, что перед лицом культуры все должны быть равны.

    Для гуманитарных дисциплин камнем преткновения на пути проникновения в них точных методов всегда было противоречие между повторимостью и единственностью, уникальностью. Сейчас это противоречие все более ощущается представителями наук о природе, которые осознают необходимость обращения к уникальным, неповторимым событиям (скажем, Большой Взрыв). И если гуманитарии черпают опыт выявления повторимости у естествоиспытателей, то по­следние все чаще обращаются к опыту гума­нитариев в изучении уникальных событий и явлений. Не случайно поэтому И. Пригожий и И. Стенгерс пишут о том, что сейчас всякая наука должна быть гуманитарной[4]. И дело здесь не только в том общеизвестном факте, что истоки идей теории относительности, принципов дополнительности и неопреде­ленности лежат в философских и психологи­ческих исследованиях сознания. А дело в том, что гуманитарные науки имеют опыт обращения с уникальными явлениями, они учат не просто воспринимать и фиксировать их, а строить образ такого явления, углу­бляться в него, проникать в его строение и структуру, искать его смысл и не спешить означивать, приклеивать ему словесный яр­лык или одевать в «математический наряд». Гуманитарии видят «прелесть недоназванного мира» и до поры до времени доволь­ствуются «неназванными истинами», пред­метными значениями, смысловыми образа­ми, выполняющими функции концептов и входящими в их мировоззрение. Именно в мировоззрение, а не в понятийный аппарат.

    Обсуждая проблему «двух культур», д.Фейнберг пишет: «Основой таких раз­личий оказывается разная по масштабу роль, которую в этих сферах играют дискур­сивный, формально - логический, аналитиче­ский подход, с одной стороны, интуитивный, внелогический, синтетический - с другой. В действительности они присутствуют в обеих «культурах», но в столь различающихся про­порциях, что это и порождает взаимонепо­нимание»[5].

    И это верно. Трудно лишь согласиться с утверждением автора, что благодаря ЭВМ, компьютеризации сближается структура ин­теллектуальной деятельности в естественно­научной сфере и в гуманитарной, в науке и в искусстве. Представления об их близости в культуре присутствовали всегда, как всегда присутствовали в любой сфере человеческой деятельности творческие и рутинные компо­ненты. Но никем еще не доказано, что время, освобождающееся при перекладыва­нии рутины на компьютер, используется для продуцирования синтетических суждений, озарений, порождения новых образов, изоб­ретения моделей и других продуктов инту­иции. Все это достаточно редкие явления (или счастливые мгновения). Они имеют свой инкубационный период, который, воз­можно, как раз и приходится на время, за­полненное рутинной частью деятельности.

    Так называемая рутина - это необходи­мое условие проникновения в предметное со­держание деятельности, условие овладения им. Наградой за это может быть свободный творческий акт. А.Блок писал: «Во всяком произведении искусства (даже в маленьком стихотворении) больше не искусства, чем ис­кусства. Искусство - радий (очень малые ко­личества). Оно способно радиоактировать все - самое тяжелое, самое грубое, самое на­туральное: мысли, тенденции, «пережива­ния», чувства, быт. Радиоактированию под­дается именно живое, следовательно грубое, мертвого просветить нельзя»[6]. О.К.Тихомиров, обсуждая соотношение в деятельности элементов рутины и твор­чества, предложил представить себе, что бу­дет, если из танца М.Плисецкой удалить, вычесть рутину ...

    Спору нет, что ЭВМ вносит существен­ные изменения во все сферы человеческой деятельности, в том числе и в интеллектуальную. Но насколько они революционны - разговор особый. Во всяком случае, пока нет оснований отрицать это, как нет оснований для эйфории по поводу того, что компьюте­ризация образования помогает рождать «...Платонов и быстрых разумом Невтонов...».

    Хотелось бы лишь обратить внимание на то, что термин «когнитивная (интеллекту­альная) революция» является в высшей сте­пени ответственным. Ясно, что революцию нельзя декретировать или связывать ее с теми или иными внешними обстоятель­ствами, тем более что интеллект является по преимуществу внутренней формой деятель­ности. Поэтому маловероятно, чтобы интел­лектуальная революция могла быть произ­водной от компьютерной революции, то есть от новых технических средств человеческой деятельности, в том числе интеллектуаль­ной, какими бы они совершенными ни были. Спору нет, новые средства берут на себя многие функции, бывшие ранее исклю­чительно прерогативой естественного интел­лекта; создают возможность решения задач ранее ему недоступных; создают благоприят­ные условия для постановки новых целей и новых задач; ускоряют получение результа­тов и повышают их точность; помогают опе­рировать не только отдельными данными, но и целыми представлениями, информацион­ными моделями реальности; осуществляют не только информационную подготовку ре­шений, но и предлагают их варианты и т. д. и т. п. Все это уже есть, и не за горами еще бо­лее впечатляющие успехи развития инфор­матики и вычислительной техники. Обсу­ждая вопрос об интеллектуальной револю­ции, вовсе не нужно принижать эти успехи или ставить их под сомнение. Более того, следует зафиксировать, что новые техниче­ские средства затрагивают основные компо­ненты любой человеческой деятельности, каковыми, согласно Гегелю и Марксу, явля­ются цель, средство и результат. Иначе и не может быть, поскольку деятельность в це­лом - это органическая система, где, как в живом организме, каждое звено связано с другими, где все отражается в другом и это другое отражает в себе все. Поэтому новые средства обязательно модифицируют цели и результаты. Но они же модифицируют и ее предметное содержание, о чем разговор бу­дет далее.

    Вернемся к культуре. Чтобы утвердиться в развиваемом положении о ее единстве и ошибочности разделения на две, три и т. д., полезно обратиться к природе противоречий, которые возникают между культурой и тех­никой. Они, видимо, возникли раньше на­уки, хотя были зафиксированы с ее помо­щью. Попробуем посмотреть на эти противо­речия не со стороны техники, а со стороны культуры. Не наше дело определять куль­туру. Это было бы слишком самонадеянно. Укажем лишь, что ее важнейшим признаком является единство материального и духов­ного. Это как будто несомненно. Но где рас­полагается это единство? Для обсуждения этой проблемы приведем взгляд на культуру М.М.Бахтина: «Не должно, однако, предста­влять себе область культуры как некоторое пространственное целое, имеющее границы, но имеющее и внутреннюю территорию. Внутренней территории у культурной обла­сти нет. Она вся расположена на границах, границы проходят всюду, через каждый мо­мент ее, систематическое единство культуры уходит в атомы культурной жизни, как солнце отражается в каждой капле ее. Ка­ждый культурный акт существенно живет на границах: в этом ее серьезность и значитель­ность; отвлеченный от границ, он теряет почву, становится пустым, заносчивым и умирает»[7].

    Положение о пограничности культуры принимается многими, хотя интерпретиру­ется весьма различно. Например, культуру размещают «на границе» природного и соци­ального, индивидуального и надындивиду­ального. В.Л.Рабинович интерпретирует его как край, предел, пограничье, взывающий к преодолению самого себя[8]. Не отвергая та­кого рода интерпретаций, попытаемся лока­лизовать культуру на границе материального и духовного. Возможно, это не слишком вольная интерпретация М.М.Бахтина, тем более что при всей «вненаходимости» куль­туры она еще и вездесуща.

    Имеется еще один, возможно, косвенный аргумент в пользу нашего тезиса. Важной психологической чертой личности является то, что она способна к преодолению поля или, лучше сказать, пространства деятельностей, способна к выбору одной из них ИЛИ К построению новой. Власть личности над деятельностью объясняется тем, что она как и культура, располагается «на границе» между материальным (телесным) и духовным ей дано право и возможность разрешать возникающие между ними противоречия. Их раз решение, кстати, осуществляющееся в деятельности, в поступках, - важное условие творчества, в том числе и созидания самой личности. Введение в характеристику лично­сти бахтинского «на границе» не должно удивлять, так как именно творческая лич­ность представляет собой живое ядро куль­туры. Без нее невозможны ни атомы, ни акты культурной жизни.

    Известно, что единство материального и духовного не изначально и не неизменно. Это всегда единство противоречивое, сорев­новательное, часто обозначаемое как борьба противоположностей. В то же время мы, не­редко забывая о единстве материального и духовного, говорим о материальной и духов­ной культурах как о некоторых самосто­ятельных сущностях, хотя это не более чем «схематизм сознания». Кстати, не вполне безобидный. Он порождает проблемы вроде тех, как в условиях научно - технического прогресса возможен «вещизм»; почему, не­смотря на компьютерную революцию, мало создается «памятников человеческого духа» и т.д.

    Известно, что борьба со схематизмами сознания, равно как и с традициями языка, - дело достаточно бесперспективное, поэтому мы далеки от мысли подвергать сомнению или отвергать понятия материаль­ной и духовной культуры. Но нужно всегда помнить, что история материальной куль­туры - это следствие развития деятельной сущности человека и одновременно эмбрио­генез, творчество духовной культуры. Сог­ласно Марксу, история промышленности - это раскрытая книга человеческих сущност­ных сил[9]. Это и история их становления. Как бы далеко ни идти вспять человеческой ис­тории, мы нигде не найдем человека без соз­нания, труда и языка, а соответственно и без культуры. А если найдем, то это будет нечто иное. Мы не можем отказать в культуре лю­дям, жившим до Парфенона, лишь потому, что они не знали о его существовании. Оставим для размышления вопрос, можем ли отказать в культуре нашим современникам, не знающим о его существовании.

    Вернемся к противоречию между матери­альным и духовным. Когда начинает побе­ждать одно, культура, находящаяся «на гра­нице», как бы начинает поворачиваться лицом к другому (я ее сознательно персо­нифицирую), благодаря чему далеко зашед­шее противоречие начинает преодолеваться. Вступает в силу своего рода защитный меха­низм культуры. Именно этот механизм, важ­нейшей составляющей которого является приглашение к диалогу, послужил толчком к преодолению потребительского отноше­ния к природе. Здесь культура расположи­лась «на границе» природного и социаль­ного, подняла свой голос в защиту первого, благодаря чему возникла проблема защиты, охраны природы. Экология превратилась в глобальную проблему современности.

    Аналогичным образом возникли про­блемы безопасности и охраны труда, сохра­нения здоровья и развития личности трудя­щихся. Здесь культура расположилась «на границе» индивидуального и надындивиду­ального, благодаря чему стал строиться кор­пус наук о трудовой деятельности.

    Становится все более и более актуальной эргономическая проблематика, связанная с тем, что контакты между человеком и техни­кой вовсе не всегда характеризуются удач­ным термином «высокое соприкоснове­ние»[10]. Это, скорее, цель, а не исходная точка подобных контактов. Сама ее поста­новка говорит о неблагополучии. Противоре­чие между человеком и техникой зашло на­столько далеко, что культура стремится занять место «на границе» между ними. До­стижение этой верно поставленной цели ста­новится задачей не столько технической, сколько социальной. Создание новой тех­ники и технологии начинает выступать не только как техническая, но и как нравствен­ная проблема. Ведь проектант новой техники создает ее для других и потому не должен считать себя эталоном или «мерой всех лю­дей».

    Этот последний пример возвращает нас к вопросу о природе противоречий между культурой и техникой.

    По существу, проблема «культура и техника близка к классической философской проблематике соотношения предмета (вещи) и идеи, чувственного и рационального. В истории диалектики мы можем найти немало аргументов в пользу того, что чувственное и рациональное не две ступени в познании, а два момента, пронизывающие его во всех формах и на всех ступенях развития. Еще Платон в «Меноне» говорил о том, что чувст­венность охотится за идеями, чтобы быть чем-то определенным, а идея охотится за чувственностью, чтобы реально осущест­виться.

    Но одно дело теоретическая аргумента­ция, другое - практика. Противопоставле­ние чувственного и рационального, предмета и идеи воспроизводится снова и снова на но­вом материале. Источником этого противо­поставления является то, что от рацио, от идеи нет прямого пути к предмету, как нет его и от предмета к идее. Если мы разорвали их в начале нашего рассуждения, то потом уже поздно соединять, и мы никогда в рам­ках одного логически гомогенного исследо­вания не выйдем к месту, где они слиты. Ил­люстраций этому множество. Напомним длящиеся столетиями споры о соотношении социального и биологического в человеке, о соотношении сознания и природных явле­ний, о соотношении психического и физио­логического и т.д. В основе всех этих споров лежит примитивное различение души и тела.

    Маркс в свое время имел весьма серьез­ные возражения против созерцательного ма­териализма, которым сознание «берется вполне натуралистически просто как нечто данное заранее противопоставляемое бытию, природе»[11]. Эти возражения сохраняют свою силу и сегодня. Сознание, психические интенциональные процессы, вообще субъек­тивность, понимаемая в широком смысле слова, то есть как качество не только личное, но и родовое, сверхличное, - все это входит в объективную реальность, данную науке, является элементом ее определения, а не располагается где-то над ней или за ней. В свете такого построения сознание, психиче­ские процессы с самого начала привлека­ются к анализу не как отношение к действи­тельности, а как отношение в действительности[12]. Сказанное, на наш взгляд, может быть распространено и на явления культуры.

    Вернемся к противопоставлению пред­мета и идеи. Между ними должно быть не­что третье, которое и должно быть найдено в процессе охоты, являющейся образом и сим­волом «пути» и «метода» диалектики у Пла­тона[13]. Это третье одновременно должно было бы быть и предметом, инструментом и идеей, смыслом. В качестве такового, сог­ласно П.Флоренскому, выступает опредмеченный символ или одухотворенный пред­мет, предмет, в который вложена душа человеческая. Это может быть и сакральный предмет, и произведение искусства, и освя­щенное орудие труда. Священный огонь - это ведь произведение культуры, несмотря на то, что с его помощью могут достигаться вполне утилитарные цели. В этих случаях создание вещи представляет собой воплоще­ние смысла, опредмечивание, проходящее под его контролем. Смысл, идея и предмет слиты в единое культурное образование, эле­мент второй природы человека, которая должна создаваться «и по законам красоты». Другими словами, в начале человеческой ис­тории создавались не вещи, инструменты от­дельно и не идеи отдельно, а произведения и предметы культуры как единство того и дру­гого. Предметы имели и утилитарное, потре­бительское, производственное значение, а точнее, назначение и культурный смысл. Именно с этим смыслом вполне адекватно понятие материальной культуры. Сакраль­ный символ, который во главу угла ставил П.Флоренский, всего лишь частный случай этого исторического процесса. Такой же частный, как и случай, когда предметы, идеи, смыслы и замыслы перестают соста­влять тело культуры, выпадают из нее. Ясно, что в обоих случаях «частный» не означает единичный. Он может быть и массовидным.

    Опыт истории культуры (равно как и практика бескультурья) свидетельствует о том, что единство идеи и предмета доста­точно противоречиво и хрупко. Предметы могут терять свое назначение, утрачивать из­начальные смыслы и приобретать новые. Точно так же и идеи, понятия могут утрачи­вать предметность, терять свое былое значе ние, обессмысливаться и возрождаться пополняясь новыми смыслами. Процессы рас слоения между ними могут приводить к автономизации и к более или менее длительному самостоятельному существованию. Их «охотничий инстинкт» засыпает, между ними обостряются противоречия, что и при водит к онтологизации последних. Примеров этому множество. Термины «вещизм», «массовая культура», «антикультура» - это свиде­тельство нарушения связей между предме­том и смыслом как в процессе его произ­водства, так и в процессе его использования Самое возникновение этих терминов, не го­воря о фиксированных в них социальных явлениях (например, легкость и простота с какой «мираж превращается в тираж»),' - симптом неблагополучия в культуре как та­ковой.

    Подобное происходит и с языковой сим­воликой, которая, становясь уникальным и абсолютным средством, например, спекуля­тивного, догматического, бюрократического мышления, из могучего орудия реального действия с вещами превращается, по словам Э.В.Ильенкова, в фетиш, загораживающий своим телом ту реальность, которую она пре­дставляет. Такая же сила слов при слабости мысли свойственна вербализму и интеллек­туализму в обучении, когда затрудняется из­влечение смысла из значений, высказыва­ний, предложений, текстов. Сквозь послед­ние перестают «просвечивать» предметное содержание, образы, представления, пред­метные и операциональные значения и смыслы. Вопреки Б.Пастернаку образ мира перестает являться в слове, и вопреки О.Мандельштаму слово перестает быть пло­тью. Оно становится мертвым и дурно пах­нет «ульем опустелым». Такие же явления могут сопутствовать компьютеризации обу­чения. В качестве иллюстрации подобных нарушений можно привести реакцию нор­мального (не компьютерно воспитанного) ре­бенка на сказку - импровизацию, которую ему рассказывал А. В. Запорожец, выдающийся детский психолог. Казалось бы, в сказке многое дозволено. Но, с точки зрения ре­бенка, оказывается, не все. Итак, сказка. Жил - был доктор. Он знал, что в округе, где он живет, бродят разбойники. Его вызвали больному. Собаки у него не было, и он оставил сторожить дом чернильницу. Пришли разбойники, и чернильница начала на них лаять. Реакция ребенка: чернильница лаять не может. Пусть лучше она фыркает на них чернилами. Это прекрасная иллюстрация наличия у ребенка пусть наивного, но бытий­ного слоя сознания.

    Преждевременная, равно как и чрезмер­ная символизация мира может привести ре­бенка к утрате наивного реализма, а взрос­лого - к утрате предметности его деятельно­сти и всех ее составляющих вплоть до принятия решения, которое должно быть предметным, осмысленным, сознательным и ко всему этому еще и культурным актом. Другими словами, решение должно быть че­ловеческим и ответственным, а не «гибрид­ным» и безответственным. Как раз серьез­ная психологическая, социальная, техниче­ская - в широком смысле слова - культур­ная проблема состоит в том, чтобы при лю­бом мыслимом и технически возможном развитии средств информатики, искусствен­ного интеллекта оно человеческим и остава­лось.

    Таким образом, реальность такова, что научно - технический прогресс, развитие тех­ники оказывает на культуру двоякое вли­яние - формирующее и деформирующее. За технический прогресс обществу приходится расплачиваться, и нередко, дорогой ценой. Видимо, эта цена может быть уменьшена при гармонизации отношений между культу­рой и техникой. Этот процесс шел всегда. Идет он и сейчас, но сейчас он протекает весьма болезненно. Попробуем осмыслить причины этого, тогда, может быть, станет яснее, что нужно делать для того, чтобы его ускорить. Основная причина состоит в том, что культуре сложнее обратить свой защит­ный механизм себе на пользу. Культура тер­пелива, соблюдает правила хорошего тона и ожидает взаимности. Бахтинское «на гра­нице» здесь не работает. Она не может ока­заться «на границе» между собой и техни­кой, как она оказывалась «на границе» между обществом и природой, индивидом и обществом, человеком и машиной и т. д. Ка­ковы же перспективы культуры? Неужели вновь (в который раз!) возникнет вопрос о ее судьбах? Она ведь слишком многое защи­щала, причем делала это «во весь голос», а пришел ее черед, и она осталась беззащит­ной. Если бы это стало так, то это было бы слишком печально. Приведем по этому поводу достаточно оптимистическую выдержку из письма Б.Пастернака О. Мандель­штаму: «Финальный стиль (конец века, конец революции, конец молодости, гибель Европы) входит в берега, мелеет, мелеет и перестает действовать. Судьбы культуры в кавычках вновь, как когда - то, становятся делом выбора и доброй воли. Кончается все, чему дают кончиться, чего не продолжают. Возьмешься продолжать и не кончится. Пре­ждевременно желать всему перечисленному конца. И я возвращаюсь к брошенному без продолжения. Но не как имя, не как литера­тор. Не как призванный по финальному раз­ряду. Нет, как лицо штатское, естественное, счастливо - несчастное, таящееся, неизвест­ное»[14]. Источник оптимизма состоит в том, что люди если и не твердо знают, то, во вся­ком случае, чувствуют, что самая верная их защитница - это культура, а самый опасный враг - это бескультурье. К сожалению, это известно и людям крайне далеким от куль­туры, которые умеют все обращать себе на пользу, даже культуру. Поэтому оптимизм не должен быть бездумным и пассивным.

    Обратимся вновь к авторитету Б.Пастер­нака: «В «Короле Лире» понятиями долга и чести притворно орудуют только уголовные преступники. Только они лицемерно красно­речивы и рассудительны, и логика, и разум служат фарисейским основанием их подло­гам, жестокостям и убийствам. Все порядоч­ное в <Лире> до неразличимости молчаливо или выражает себя противоречивой невняти­цей, ведущей к недоразумениям»[15]. Не то же ли самое происходит с культурой?

    Вернемся к персонификации культуры и дополним это персонификацией бескульту­рья. Культура непосредственна, искренна и скромна, а бескультурье расчетливо, при­творно и нагло. Культура бесстрашна и не­подкупна, а бескультурье трусливо и про­дажно. Культура совестлива, а бескультурье хитро, оно стремится рядиться в ее тогу. Причина этого состоит в том, что культура первична, непреходяща, вечна, а бескульту­рье подражательно, преходяще, временно, но ему, при всем его беспамятстве, больше, чем культуре, хочется в вечность. Культура не­практична, избыточно щедра и на своих пле­чах тащит в вечность Неронов и Пилатов, Дантесов и Мартыновых... что, впрочем, не оказывает на их последователей отрезвля­ющего влияния. Возможно, на них повлияло бы создание «Черной книги бескультурья». Культура ненавязчива, самолюбива (ср. за­мечательное: «Рукописи не горят») и иро­нична, а бескультурье дидактично, себялю­биво и кровожадно. «Невежда начинает с поучения, а кончает кровью», - писал Б. Па­стернак. Чтобы этот перечень сопоставлений не звучал слишком мрачно, закончим его на ноте булгаковской иронии. Бескультурье не понимает и не принимает культуры, таланта, гения. Оно считает все это делом ловкости, недоразумения, случая: «Вот пример насто­ящей удачливости... - тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не тро­гающего чугунного человека, какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случи­лось с ним, все шло ему на пользу, все обра­щалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою...»? Не пони­маю!.. Повезло, повезло!.. - стрелял, стре­лял в него этот белогвардеец и раздробил бе­дро и обеспечил бессмертие...»[16] Слишком хорошо и давно известно, что нет большей ненависти, чем ненависть посредственности к таланту. Но посредственность не может опознать талант «в колыбели» и заблаговре­менно его задушить. А когда он разовьется, то уже слишком поздно ...

    Сила культуры в ее преемственности, в непрерывности ее внутреннего существова­ния и развития, в ее порождающих и творче­ских возможностях. Творчество в любой сфере человеческой деятельности должно быть замешано на дрожжах культуры, поль­зоваться ее памятью. Только преемствен­ность и форма могут обеспечить новшество и откровение. Поэтому, если продолжить бахтинское «на границе», то имеется еще одна граница, на которой располагается культура, - это граница времени. Она нахо­дится «на границе» прошлого и настоящего, настоящего и будущего. История культуры - это «летопись не прошедшего, а бессмерт­ного настоящего». Поэтому культура обеспе­чивает движение исторического времени, создает его семантику, мерой которой явля­ются мысли и действия. Без культуры время застывает и наступает безвременье или вре­мена временщиков. Но поскольку живое движение истории продолжается, значит, за­щитный механизм культуры даже во время остановок этого движения (получивших удачное наименование «хронологической провинции») права голоса не утрачивает, хотя он и становится едва слышим. С.Эйзен­штейну принадлежит замечательная мета­фора: «Голос - это звуковая конечность». Во второй половине XX века, когда углубилась дивергенция между культурой и наукой и техникой, когда стали разительными разли­чия в темпах их развития, голос культуры, пользуясь этой метафорой, может быть, и не ослабел, но стал короче голоса научно - тех­нического прогресса. Хорошо известно, что противоречия не только взрывоопасны. Они еще и источник развития. Известно также, что осознание и рефлексия ускоряют их преодоление и разрешение. А противоречия в развитии культуры, техники и науки все больше осознаются не только представите­лями культуры, но и культурными предста­вителями науки и техники, которым все же полезно напомнить мысль А. Блока о том, что «рост мира есть культура»[17].

    Процесс их осознания происходит тем быстрее, чем больше возникающие противо­речия приобретают практический, лучше сказать, бытийный характер. Ведь наука и техника имеют дело преимущественно с бы­тием, а не с философией и теорией позна­ния. Источником осознания является изме­нение смысла бытия, а его условием появление мыслей о смысле. И благодаря бытию, где созрели противоречия, начинают различаться голоса культуры, философии, искусства, предсказывавшие их возникнове­ние и возможные последствия. К слову ска­зать, такие предсказания носили иногда тра­гический характер и не всегда оправдыва­лись. Разумеется, предсказания делались и учеными, надежды и идеи которых также иногда оказывались ложными или прини­мали вид, резко отличающийся от ожида­емого. Обсуждая это, И. Р. Пригожий и И.Стенгерс пишут: «Драма Эйнштейна - в той пропасти, которая пролегла между лич­ными намерениями автора и фактическим смыслом его действий в общем контексте познания»[18]. Указанные авторы приводят за­мечательное высказывание М. Мерло - Понти о том, что бытие пролагает себе путь сквозь науку, как и сквозь всякую индивидуальную жизнь. Добавим: и сквозь индивидуальное и общестственное сознание. Перефразируя известное выражение, скажем, что бытие, в том числе и рефлексирующая по поводу него, культура, все видит, да не скоро делает. Причина этого, возможно, состоит в том, что сложность бытия такова, что оно допускает множественность точек зрения в процессе его осмысления и исследования, но лишь до поры до времени не противоречит им. Но в конце концов укорененный в бытии смысл становится предметом осознания, благодаря чему он означивается и ложится в основу об­раза и программы новых действий по изме­нению бытия, по преодолению возникших противоречий.

    Вернемся к исходному пункту нашего рассуждения о трансформации социокуль­турного мира в мир социотехнический. Что можно порекомендовать занести в «Красную книгу культуры», имея при этом в виду, что такой акт должен представлять собой не просто уважительную дань прошлому, а одно из средств повышения культуры настоящего и будущего. Как профессионалу психологу мне представляется, что к становлению социотехнического мира самое непосредствен­ное отношение имеет культурно - историче­ская теория происхождения и развития высших психических функций и сознания, созданная Л.С.Выготским (1896 - 1934). Эта теория - одно из самых интересных в интел­лектуальном отношении свершений не толь­ко в психологии, но и в культуре XX сто­летия.

    Мы не будем характеризовать культурно - исторические напластования, которые пред­шествовали или создавались одновременно с культурно - исторической теорией развития психики и сознания. Нам важно подчерк­нуть современное значение этой теории, и прежде всего ее значение для становящегося социотехнического мира. Важнейшим усло­вием его становления является внимание общества к проблемам обучения и развития подрастающего поколения, к формированию его психологии, сознания, личности. В одной из лекций Л.С.Выготский, рассматривая специфические особенности психического развития и сравнивая его с другими типами развития (эмбрионального, геологического, исторического и т. п.), говорил: можно ли себе представить... что, когда самый первобытный человек только - только появляется на Земле, одновременно с этой сальной формой существовала высшая конечная форма «человек будущего» и чтобы та идеальная форма как - то непо­средственно влияла на первые шаги, которые делал первобытный человек? Невоз­можно это себе представить. ... Ни в одном из известных нам типов развития никогда дело не происходило так, чтобы в момент, когда складывается начальная форма ... уже имела место высшая, идеальная, появля­ющаяся в конце развития и чтобы она непо­средственно взаимодействовала с первыми шагами, которые делает ребенок по пути развития этой начальной, или первичной, формы. В этом заключается величайшее сво­еобразие детского развития в отличие от дру­гих типов развития, среди которых мы нико­гда такого положения вещей не можем обнаружить и не находим... Это, следова­тельно, означает, продолжает Выготс­кий, - что среда выступает в развитии ребенка, в смысле развития личности и ее специфических человеческих свойств, в роли источника развития, то есть среда здесь играет роль не обстановки, а источника раз­вития»[19].

    В свете приведенного положения важней­шая функция культуры состоит в создании действительно идеальных (в прямом и в пе­реносном смысле) форм. В последних долж­на быть учтена зона ближайшего развития ребенка.

    Следовательно, возникает задача анализа среды, обстановки с точки зрения того, на­сколько они могут выполнить роль источ­ника развития, и задача определения напра­вления развития, которое этот источник задает. Решение этих задач необходимо пре­жде всего для того, чтобы ребенок овладевал не миром вещей, а миром созданных челове­чеством предметов и явлений, то есть творе­ниями культуры, в состав которых входит и мир человеческих деятельностей.

    Поясним это. Современная техника соз­дает новые орудия и средства, меняющие привычные формы всех видов человеческой деятельности: трудовой, учебной, управлен­ческой, научной, эстетической и даже «куль­турно - бытовой». Именно в этом состоит со­циальный смысл всех технологических рево­люций, включая компьютерную. А измене­ние форм деятельности это ведь тоже деятельность, притом в высшей степени соз­нательная и ответственная. Она затрагивает и отдельного индивида, личность и обще­ство. Именно в качестве таковой она должна предстать перед нами. Что имеется при этом в виду?

    Новые формы деятельности влияют на психологию и сознание людей. Не только влияют, но изменяют их, более того, форми­руют, строят, поэтому необходимо самым тщательным образом проследить, а еще лучше предсказать характер и последствия такого влияния. Его механизм связан с тем, что новые средства деятельности, прежде всего трудовой, не только повышают произ­водительность труда, но и предъявляют но­вые, нередко чрезмерные требования к чело­веку, в том числе к его оперативно - техниче­ской, познавательной, эмоционально - воле­вой сферам, к его мотивации, возможностям и способностям, то есть в широком смысле - к внутренним средствам деятельности чело­века. Тенденция усложнения форм деятель­ности с новыми техническими средствами давно стала предметом внимания всего ци­кла наук о трудовой деятельности. Напри­мер, в эргономике успешно развивается системно - деятельностный подход, целью кото­рого является проектирование деятельности и разработка идущих от человека требова­ний к ее внешним средствам.

    Значительно меньшее внимание привле­кает противоположная тенденция - тенден­ция симплификации, упрощения форм де­ятельности, которая также наблюдается в современном мире. Именно она нас интере­сует. Современная техника производит все большее число легко доступных для употре­бления и использования орудий труда, пред­метов культурно - бытового назначения (сво­его рода материальных форм). За каждым из них могут скрываться (и чаще всего скрыва­ются) их внутренние, идеальные, культурные формы, которые далеко не всегда легко на­блюдаемы и, более того, маскируются об­манчивой простотой функционирования, до­ступностью в употреблении, приятным ви­дом. Сложнейшая деятельность, связанная с их созданием, умерла в продукте, то есть в орудии, в предмете. Оставим орудия труда эргономике и обратимся к предметам, окру­жающим ребенка, то есть к «обстановке». Ребенок свободно пользуется телефоном, те­левизором, не зная устройства даже электри­ческого звонка. Кстати, и взрослые нередко водят автомобиль, весьма смутно предста­вляя себе, почему он едет. Дети и взрослые пользуются компьютером, не понимая прин­ципов его работы. С этим, между прочим, связано возникновение психологических ба­рьеров на пути освоения и использования но­вой техники на производстве.

    Мне хотелось бы быть правильно поня­тым. Разумеется, невозможно знать устройс­тво, принципы работы всех окружающих че­ловека предметов. Мы овладеваем родным языком, не зная его устройства. Но потом нас этому все же учат в школе (иное дело, хорошо или плохо). А в уже сложившемся предметном мире слишком многое осваива­ется без труда и без понимания. По отноше­нию ко многим предметам у ребенка даже не возникает естественного для него желания сломать и посмотреть, что у него внутри. Освоение предметного мира слишком часто начинает ограничиваться уровнем элемен­тарных сенсомоторных координации.

    Ребенок даже без помощи взрослого на основе элементарного подражания запоми­нает последовательность «кнопочно-клавишных движений», а не осваивает в общении и под руководством взрослого систему пред­метно - практических действий или пред­метно - практической деятельности, которая лежит в основе формирования высших пси­хических функций. Возникает парадоксаль­ная ситуация, при которой чрезмерно бога­тый мир вещей ведет к оскудеванию мира предметной деятельности, а соответст­венно - к формированию особого типа «кно­почной психологии». Но одинаковые кнопки бывают ведь разного назначения ... с их по­мощью, к сожалению, можно включить не только магнитофон или телевизор... Здесь должны быть воздвигнуты культурные ба­рьеры.

    Мы далеки от мысли протестовать про­тив обогащения предметного мира. Но не­льзя забывать о том, что богатству внешних средств человеческой деятельности должно быть поставлено в соответствие еще большее богатство ее внутренних средств или спосо­бов, богатство способностей, которые да­ются трудом. Весьма сомнительно, что наро­ждающийся «деятельностный дилетантизм» будет хорошим помощником в их формиро­вании. Психологам известно, что игровая ди­строфия остается на всю жизнь. Это справед­ливо и по отношению к дистрофии деятельностной. Развлечение может и не стать деятельностью. Для предотвращения этого предметное окружение из самодействующей якобы «обстановки» развития должно быть преобразовано в его действительный источ­ник. Здесь можно лишь наметить общее направление такой работы. Предметом усво­ения должны быть не вещи, не обстановка, а деятельность с предметом. Напомним геге­левское: «Истинное бытие человека... есть его действие; в нем индивидуальность дейс­твительна»[20]. Действие - это неисчерпаемый источник духовной жизни человека; оно пре­дставляет собой сложнейшую реальность, обладающую своим особым членением и специфическими свойствами. Действие, как и всякая живая форма, содержит в единстве противоположностей внешнее и внутрен­нее[21]. Именно поэтому оно составляет фун­дамент, на котором строятся психологиче­ские системы. Последние, согласно Л.С.Выготскому, «возникают первоначально как известные внешние операции, внешние формы поведения, которые затем становятся внутренними формами мышления и дейс­твия личности»[22]. Но действия, как и язык, не изобретаются ребенком. Действия взрос­лого, равно как и его речь, являются по отно­шению к действиям и речи ребенка идеаль­ными формами, задающими направление их онтогенеза: «Детская речь не является лич­ной деятельностью ребенка, пишет Л.С.Выготский, - и разрыв ее с идеальными формами - речью взрослого - представляет грубейшую ошибку. Только рассмотрение индивидуальной речи как части диалога, со­трудничества, общения дает ключ к понима­нию ее изменений... Всякое самое прими­тивное детское слово является частью це­лого, внутри которого оно взаимодействует с идеальной формой. Идеальная форма - ис­точник речевого развития ребенка»[23]. Приве­денные слова в полной мере относятся и к развитию действий, причем не только пред­метно - практических, но и сенсорных, пер­цептивных, мнемонических, интеллектуаль­ных, эмоциональных, эстетических, форми­рование которых изучалось в школе Л.С.Вы­готского уже после его кончины.

    Развивая взгляды Л.С.Выготского на раз­витие психики, А. В. Запорожец пришел к постановке кардинальной и для настоящего времени проблемы, разработка которой не­обходима не только для успешного анализа и проектирования самых разных видов де­ятельности, но и для решения таких острых проблем современной науки и культуры, как природа и развитие человеческих потребно­стей, способностей, мотивов деятельности - путей всестороннего развития личности. «Каким образом действие может сделаться целью для другого действия? Каким образом действие может быть так отчуждено, что субъект начинает стремиться к действию как к известной внешней вещи, к внешнему предмету? Каким образом он может стре­миться к действию так, как стремился раньше к пище или какому - либо другому предмету, удовлетворяющему его потребно­сти ... Единственная возможность этого, - отвечал А. В. Запорожец, - заключается в том, что действие опредмечивается, приобре­тает предметный характер. Тогда само дейс­твие индивида выступает перед ним как внешний субъект, в котором это действие овеществлено»[24]. Это уже и не вполне дейс­твие, а, скорее, Действо, Деяние, которое, согласно Гете, основа бытия. Поэтому - то овладение действиями во всем богатстве их идеальных и культурных форм, а не овладе­ние предметами посредством элементарных сенсомоторных операций представляет со­бой подлинное обогащение субъекта, разви­тие не только оперативно - технических спо­собностей, но и его личности, истинно чело­веческого бытия.

    В теории развития психики Л.С.Выготс­кого имеется понятие сензитивного периода развития тех или иных функциональных си­стем или органов индивида. Дефицит обще­ния в младенческом возрасте приводит к су­щественным и крайне трудно компенсиру­емым задержкам в развитии речи. То же происходит при позднем обучении грамоте или эстетическом воспитании. Видимо, су­ществует определенный сензитивный пе­риод и для формирования потребности в но­вых действиях и деятельностях, потребно­стей в обогащении их содержания и совер­шенствовании способов. Без таких потребно­стей человек не может выступать в роли активного созидателя не только собственной деятельности, но и cобственной личности.

    Это следует подчеркнуть специально, по­скольку дефицит предметно - практических действий ничем не может быть воспол­нен и компенсирован. Л. С. Выготский писал: «Практический интеллект генетически древ­нее вербального; действие первоначальное слова, даже умное действие первоначальнее умного слова»[25]. Иное дело, что затем проис­ходит внутреннее преобразование действия с помощью слова, что речь поднимает на вы­сшую ступень действие, прежде независимое от нее, подчиняет его власти ребенка, накла­дывает на действие печать воли. Резюмируя характеристику взаимоотношений слова и дела, Л.С.Выготский пишет: «...если в на­чале развития стоит дело, независимое от слова, то в конце его стоит слово, становяще­еся делом. Слово, делающее действие чело­века свободным»[26]. А свободное действие - это уже поступок, то есть действие лично­сти, а не индивида. Перед современной пси­хологией стоит задача понять слово как вну­треннюю форму свободного действия и понять социальное и предметное действие как внутреннюю форму слова, источник его смысла.

    И здесь еще раз следует предостеречь против деятельностного дилетантизма, кото­рый для развития личности не менее опасен, чем вербализм. В принципе это вещи близ­кие. Можно даже сказать, что это две сто­роны одной медали. Деятельностный диле­тантизм сродни пушкинскому «полупросве­щению», обладающему, как известно, огром­ным самомнением, рождающим химеры, и по аналогии может быть определен как «по­лудеятельность». Такая модификация де­ятельности - плохой помощник в развитии высших психических функций, сознания, личности, культуры. Максимум, на что она способна, - это развитие пассивной созерца­тельности, пустого активизма, беспредмет­ной воли. Психологическое ядро полуде­ятельности состоит в том, что она соверша­ется по типу управления непонятым и неосмысленным предметным содержанием, в том числе и без размышлений о его по­следствиях. В ней минимально задейство­вана когнитивная сфера, а эмоциональная - подчинена псевдоценностям («незрелый са­мообман»). На социологическом языке - это некомпетентное управление, приводящее не к действительным результатам, а к их види­мости, которая, впрочем, может быть не ли­шена приятности. (Мы оставляем вне рас­смотрения нравственную, точнее, безнравст­венную сторону полудеятельности.)

    В то же время хорошо известно, что не только труд, но и любая форма деятельности является тем более эффективной, чем пол­нее вовлекаются в нее деятельные способно­сти и сущностные силы человека, чем боль­шее напряжение духовных и физических сил требуется от него. Именно такая де­ятельность приносит ему максимальное удо­влетворение. Субъективно это выступает не просто как привлекательность деятельности, а как полное слияние с ней, с ее предметным содержанием, что нередко вызывает особые состояния «вне времени». Благодаря этим последним предельное напряжение ощуща­ется и переживается не столько в самом про­цессе деятельности и ее актах, сколько нака­нуне и в конце ее, то есть перед и после получения результатов. В таких случаях де­ятельность выступает как свободное явле­ние. Например, человеческие способы мыш­ления имеют свою прелесть, несмотря на всю их мучительность, а возможно, и благо­даря ей, так как полученный в свободной де­ятельности результат сам является высшей наградой.

    Субъективные состояния «вне времени», видимо, представляют собой важное условие объективных вневременных достижений культуры. (Ср. у А. Блока: «Пока не найдешь действительной связи между временным и вневременным, до тех пор не станешь писа­телем, не только понятным, но и кому - либо и на что - либо, кроме баловства, нужным»[27]).

    Вернемся к полудеятельности, явля­ющейся прямым предшественником фик­тивных форм деятельности, одну из которых сатирики называют «кипучей ленью». Она не свободна, стандартна, суетлива, вся проте­кает «во времени», лишена естественного развития целей, средств и результатов, ли­шена компетентности и ответственности, а следовательно, индивидуальности и само­бытности. Входящие в ее состав действия «одномоментны», имеют короткое дыхание. Тем не менее полудеятельность, порожда­ющая полусознание может создавать иллю­зию полноты человеческой жизни.

    А. Н. Леонтьев как-то заметил, что встре­ча потребности с предметом - акт чрезвы­чайный. Столь же чрезвычайной, если не более, является встреча субъекта с полно­ценной деятельностью, когда он не присва­ивает ее себе, а овладевает ею и развивает ее. Лишь в этом случае он становится подлин­ным субъектом (а не функционером) де­ятельности. Конечно, человек может разоча­роваться в той или иной конкретной форме деятельности, оставить ее. В этом нет траге­дии. Найдет другую! Он приобрел живую, от предмета к предмету переходящую свободу. Действительная трагедия наступает тогда, когда он теряет вкус и волю к деятельности, и тогда деятельность, по выражению Н. В. Го­голя, покидает его.

    Выше были отмечены лишь некоторые (возможно, даже не самые главные) особен­ности и положения культурно - исторической теории Л.С.Выготского, имеющие отноше­ние к теме статьи. Л.С.Выготский начал ра­ботать в психологии в переломную эпоху. Рождавшаяся на сломе веков новая культура не принимала старую психологию. А. Блок писал о ней: «...мы ругали «психологию» оттого, что переживали «бесхарактерную» эпоху, как сказал вчера в Академии Вяч. Иванов. Эпоха прошла, и, следовательно, нам опять нужна вся душа, все житейское, весь человек ... Назад к душе, не только к че­ловеку, но ко «всему человеку» - с духом, с душой и телом, с житейским трижды так»[28]. Видимо, аналогичные настроения ис­пытывал и Л.С.Выготский, научные инте­ресы и дела которого вышли далеко за рамки академической психологии того вре­мени. С этим связаны его страстная критика различных направлений психологической науки и его усилия и поиски в области мето­дологии, теории, эксперимента и практики.

    Работы Л.С.Выготского и его учеников и последователей следует рассматривать как теоретико - методологический эксперимент, направленный на поиск новой целостности душевной жизни или психической реально­сти. Можно сказать, что Л.С.Выготский в своих исканиях шел от культурного смысло­вого образа этой реальности и пытался по - своему наполнить его конкретным содержа­нием. Для Л.С.Выготского, как и для Г.Г.Шпета, культура это культ разумения[29], которому он посвятил свою жизнь. В заключение приведем слова самого Л.С.Вы­готского, свидетельствующие о том, что его теория с полным правом называется куль­турно - исторической не только по содержа­нию и способам построения, но и по отноше­нию ученого к истории и к культуре: «...сама попытка научно подойти к душе, усилие свободной воли овладеть психикой, сколько бы она ни затемнялась и ни парали­зовалась мифологией ... содержит в себе весь будущий путь психологии, ибо наука есть путь к истине, хотя бы и ведущий через заблуждения. Но именно такой нам и дорога наша наука: в борьбе, в преодолении оши­бок, в невероятных затруднениях, нечелове­ческой схватке с тысячелетними предрассуд­ками. Мы не хотим быть Иванами, не помнящими родства; мы не страдаем манией величия, думая, что история начинается с нас; мы не хотим получить от истории чи­стенькое и плоское имя; мы хотим имя, на котором осела пыль веков (Л.С.Выготский имел в виду дискуссии о переименовании психологии как науки. - 5.3.). Мы должны рассматривать себя в связи с прежним; даже отрицая его, мы опираемся на него»[30].

    В этих словах выражено глубокое уваже­ние к многовековой истории психологиче­ской науки и к ученым, которые ее созда­вали. В таком же уважении науждается и имя Л.С.Выготского - создателя и главы (каковым он, кстати говоря, никогда себя не чувствовал) ведущей научной школы советс­кой психологии. Он внес огромный вклад в изучение самого сложного явления природы и истории - деятельности и сознания чело­века. Это тем более необходимо, так как соз­нательность и деятельность представляют со­бой формообразующие и системообразую­щие составляющие человеческого фактора.

    Современная реальность такова, что само становление социотехнического мира тре­бует все в большей мере развития и операционализации культурно - исторической и вместе с тем системно - деятельностной тео­рии психики, сознания, личности. При реше­нии этой задачи следует помнить научное за­вещание Л.С.Выготского, всегда заботивше­гося о жизненности психологии: практика, которую презрели строители (психологии. - В.3.), должна быть положена во главу угла.