Культура Правды - антикультура лжи

Д.С.Лихачев

КУЛЬТУРА ПРАВДЫ-АНТИКУЛЬТУРА ЛЖИ[1]

    Когда-то, очень давно, мне прислали важное издание «Слова о полку Игореве». Я долго не мог понять: в чем дело? В институте расписались в том, что книгу получили, а книги нет. Наконец выяснилось, что взяла ее одна почтенная дама. Я спросил даму: «Вы взяли книгу?» «Да, - отвечает она. - Я ее взяла. Но если вам она так нужна, я могу ее вернуть». И при этом дама кокетливо улыба­ется. «Но ведь книга прислана мне. Если она вам нужна, вы должны были ее у меня по­просить. Вы же поставили меня в неловкое положение перед тем человеком, который ее прислал. Я даже не поблагодарил его».

    Повторяю: давно это было. И можно было бы забыть об этом случае. И все-таки вспоминаю о нем - жизнь напоминает.

    Ведь действительно, кажется, какой пу­стяк! «Зачитать» книгу, «забыть» вернуть ее владельцу... Сейчас это стало как бы в по­рядке вещей. Многие оправдываются тем, что мне, мол, эта книга нужнее, чем вла­дельцу: я без нее обойтись не могу, а он обойдется! Распространилось новое явле­ние - «интеллектуального» воровства, вроде бы вполне извинительного, оправдываемого увлеченностью, тягой к культуре. Иногда даже говорят, что «зачитать» книгу - это вовсе не воровство, а признак интеллигент­ности. Подумайте только: бесчестный посту­пок - и интеллигентность! А не кажется ли вам, что это попросту дальтонизм? Нравст­венный дальтонизм: мы разучились разли­чать цвета, точнее, - отличать черное от бе­лого. Кража есть кража, воровство есть воровство, бесчестный поступок остается бесчестным поступком, как бы и чем бы они ни оправдывались! А ложь есть ложь, и в конце концов я не верю, что ложь может быть во спасение.

    Ведь даже проехать «зайцем» в трамвае -это то же воровство. Нет малой кражи, нет малого воровства - есть просто воровство и просто кража. Не бывает малого обмана и большого обмана - есть просто обман, ложь. Недаром же говорится: верен в малом - и в большом верен. Когда-нибудь случайно, ми­молетно вспомнится нам незначительный эпизод, когда вы поступились совестью в са­мом будто бы безобидном и ничтожном, и вы почувствуете укор совести. И вы поймете, что если кто и пострадал от вашего пустяко­вого, ничтожного поступка, то прежде всего вы сами - ваша совесть и ваше достоинство.

    ... Новое противостоит старому, хотя, мо­жет быть, не всякое новое лучше старого. Как свет противостоит мраку, так разум и мудрость противостоят невежеству и безрас­судству. Это вечное противостояние. И если продолжить цепочку сопоставлений, вернее, противопоставлений, то звеньями ее должны связаться любовь и ненависть, жестокость и милосердие, вражда и мир, дружба и непри­язнь и, конечно, правда и ложь. Окажется, таким образом, что вся наша жизнь нахо­дится в постоянном борении, в преодолении одними силами других. Это извечный закон, и, вероятно, не будь такого вековечного про­тивостояния, не существовало бы ни самой жизни, ни самого мира. Однако, когда нару­шается в душах людских равновесие сил, противоборство обостряется.

    Стали привыкать жить двойной жизнью: говорить одно, а думать другое. Разучились говорить правду - полную правду, а полу­правда есть худший вид лжи: в полуправде ложь подделывается под правду, прикрыва­ется щитом частичной правды.

    Стала исчезать у нас совестливость. Го­ворю об этом, обязан говорить, потому что мне в своей жизни множество раз не по лич­ным делам, а по таким, которые имеют огромное значение для сохранения нашей культуры, приходилось сталкиваться с людь­ми, у которых чувство совестливости отсут­ствовало.

    Тот, кто бывал в Ленинграде, знает пор­тик Руска - один из шедевров градостро­ительства в нашем городе. Стоит он теперь не на своем месте, а чуть в стороне от об­щего порядка Невского проспекта. Как он тут оказался? Запланировано было стро­ительство станции метро. Портик «мешал»: его собирались убрать. Я пришел к бывшему главному архитектору Ленинграда и как про­фессионалу объяснил ему, что портик Руска очень важен именно на этом месте, потому что он прямой перспективой связан с порти­ком Русского музея, что в этом и был градо­строительный замысел Руска. Главный архи­тектор выслушал меня, не возразил, вызвал помощника и сказал: «Значит, надо обду­мать положение. Вот Дмитрий Сергеевич Лихачев просит не разрушать портик Руска, и у него есть основания. Обдумайте, как тут быть, как, не разрушая, построить станцию метро». То есть до какой степени человек врал! Полагаясь на его слово, я не стал обра­щаться к помощи прессы. Через некоторое время портик Руска был разрушен, а на все последующие недоумения главный архитек­тор отвечал: «А мы его и не разрушали. Мы его разобрали, мы его и восстановим».

    И действительно, восстановили... Но ведь есть вещи невосстановимые, невоспро­изводимые, например - колонна. Она - как живое тело, она ведь немножко непра­вильна, сужение кверху у колонны идет не по прямой линии. Колонна - это скульп­тура... Что сейчас с портиком Руска? Внешне он как будто бы такой же, а все-таки колонны - не те. Кроме того, портик отне­сен на несколько метров назад, и это уже ме­няет перспективу: исчезло противостояние Русскому музею. Вторжение в сложившийся архитектурный ансамбль нанесло ущерб Невскому проспекту.

    Обычная тактика наших градостроите­лей - внезапность и темпы. Когда общест­венность поднимает свой голос в защиту па­мятников старины, которые предназнача­ются к сносу, градостроители делают вид, будто прислушались к этому голосу. Всяче­ски успокаивают, чтобы усыпить бдитель­ность - и нанести внезапный удар. Успеш­ная, беспроигрышная тактика!

    По этой тактике в одну ночь (или в один день) с лица земли в Ленинграде был стерт Пироговский музей. В нашем городе, пожа­луй, нет здания, которое так резко вторга­лось бы в ландшафт с открывающимся нев­ским простором, как гостиница «Ленин­град». Построена она на месте Пироговского музея. Музей был построен хотя и очень по­здно, в конце XIX века, но все же в лучших архитектурных традициях Петербурга - Ле­нинграда. Архитектор, строивший его, пони­мал, что в этом месте нельзя возводить высо­кого здания, - он построил одноэтажное здание, и сзади виднелось вытянутое вдоль берега длинное двухэтажное здание Военно-медицинской академии. Пространство Невы как бы увеличивалось от того, что здания вдали были низкими и вытянутыми по бе­регу. Музей был поставлен правильно, у бе­рега. Ко всему прочему, он был построен на народные деньги, по подписке. Не наше право было его сносить. Однако повторилась та же история моих переговоров с главным архитектором: то же обещание «учесть» - и тот же обман.

    Вроде бы горький опыт уроков должен был бы научить нас бережно относиться к культуре прошлого, к природе - беречь ма­лый мир и большой мир, в которых мы жи­вем и которые теснейшим образом взаимо­связаны. И вроде бы он чему-то научил нас... Но - научил ли? Вот в Москве, в запо­веднике Коломенское, идет наступление Метростроя. Уже давно территория заповед­ника урезается под разными предлогами, а теперь предполагается строить станцию не­глубокого залегания. Таким образом, один из важнейших историко-культурных запо­ведников, а вместе с ним и один из прекрас­нейших ландшафтов находится под угрозой разрушения. Конечно, и на сей раз обошлись без мнения общественности.

    А разве можно забыть совсем недавнюю историю, которая произошла в Ленинграде с домом Дельвига? Произошла она потому, что за сохранность исторических зданий у нас отвечает несколько организаций и согла­сие одной организации расходится с несо­гласием других. Метрострой - опять Метрострой! - получил согласие на снос дома Дельвига на Владимирской площади в Главапу. Думаю, дать такое согласие могли лишь те, кто не знает, кто такой Дельвиг, что такое дружба между Дельвигом и Пушки­ным, кто не слышал о лицейской дате - 19 октября. Ибо именно 19 октября начали сносить дом Дельвига. Возле него собрались школьники, читали стихи Дельвига, читали стихи Пушкина, ведь Пушкин и Дельвиг для них - это символы товарищества! Школь­ники поставили на каждом окне по свечке: это была панихида по дому Дельвига, это была настоящая трагедия юношеских чувств, достойная экранизации. Даже сами метростроевцы осознали, что они наделали, но ничем не могли помочь, дом уже был под­копан - и разрушается.

    Когда-то, помните, герои Достоевского стремились в Европу, чтобы прикоснуться к древним камням. Не пора ли нам наконец прикоснуться к своим древним камням, к своей памяти, к своей культуре?

    Правда, сейчас в общественном сознании происходят очень важные перемены: люди уже не стремятся изображать из себя упор­ных, последовательных, узких исполнителей чужой воли, что раньше считалось чуть ли не достоинством. Отношение к истории из­менилось настолько, что защитники ста­рины появились как раз из числа тех, кто раньше старину разрушал.

    И это очень отрадное явление.

    Я имею возможность сравнивать с иными годами и могу сказать, что време­нами общественное сознание становилось иным: честным людям было очень трудно. Сейчас оно изменилось и дает возможность выдвинуться хорошим людям, значит, и дур­ные люди вынуждены прятаться, маскиро­ваться, скрывать свое озлобление, свои дур­ные качества, неблаговидные поступки. Им приходится притворяться хорошими, добро­желательными, воспитанными и т. д. Пусть притворяются, со временем их сменят под­линно хорошие, потому что - я верю в это -за переменой общественного сознания на­ступит перелом и в характерах людей. В здо­ровом, открытом обществе, при наших се­годняшних требованиях гласности, общест­венного обсуждения уже вряд ли кто пойдет на обман общественности, на принятие ка­ких-то своих волевых решений, на анонимки или доносы. Это будет уже труднее.

    Отсутствие совестливости у людей, заня­тых в хозяйстве, в экономике, наносит ущерб материальный. Отсутствие совестли­вости у людей, ответственных за культуру, наносит ущерб, не выражающийся материально. Но если в экономике можно навер­стать упущенное, то ущерб в культуре чаще всего невосполним. Впрочем, без перемены климата в нашей культуре и экономика не сдвинется ни на шаг.

    Честь, порядочность, совесть - это ка­чества, которыми дорожить нужно так же, как мы дорожим своим здоровьем, ибо без этих качеств и человек - не человек.

    Я получил недавно письмо, в котором школьница пишет о своей подруге. Учитель­ница литературы дала задание этой подруге написать сочинение об очень крупном со­ветском писателе. И в этом сочинении школьница, отдавая должное и гениально­сти писателя и его значению в истории лите­ратуры, написала, что у него были ошибки. Учительница сочла это неуместным и очень ее бранила. И вот подруга той школьницы обращается ко мне с вопросом: можно ли писать об ошибках великих людей? Я ей от­ветил, что не только можно, но и нужно пи­сать об ошибках великих людей, что велик человек не тем, что он ни в чем не ошибался. Никто не свободен от ошибок в нашей жизни, в нашей сложной жизни.

    Но еще и другая сторона есть в этом во­просе.

    Может ли ученица высказывать мнение, не соответствующее взглядам учителя? Мне кажется, что учитель должен поощрять са­мостоятельное мышление своих учеников. Потому что, если он будет заставлять при­держиваться только своего собственного мнения, то представьте, что может полу­читься с тем учеником, когда он выйдет из школы, окажется рядом какая-то сильная, но дурная личность, которая будет внушать ему свои мнения. Он не сможет им противо­стоять. Да ему нечего противопоставить, по­тому что у него нет ничего своего. Ведь если человек не умеет отстаивать свое мнение, а умеет только слушаться, он может послу­шаться дурного человека, забыв о совести и чести. И ведь бывает, что первые ученики, глядящие в рот своему учителю, потом ока­зываются на самом деле иногда и плохими людьми, у них нет самостоятельности, у них нет умения отстаивать свою точку зрения. Они привыкли слушать других, слушать только то, что им говорит преподаватель. Умение отстаивать свою точку зрения - это же очень важно. И оно крайне важно в на­шей государственной и общественной жиз­ни. Только тогда мы сможем быть уверены, что человек не попадет под дурное влияние, будет жить по совести.

    Совесть - понятие очень сложное, и, ко­нечно, сложно требовать от каждого чело­века совестливости. Но требовать чести можно, потому что бесчестный поступок на виду, он явно замечается общественным мнением. Бесчестные поступки рождаются разными обстоятельствами. Допустим, чело­век не имеет личных выгод, привилегий, он хороший товарищ, хороший директор учре­ждения. Это ведь большое достоинство -быть хорошим товарищем и хорошим дирек­тором учреждения. И для того, чтобы учре­ждение получило дополнительные средства, фонды, он придумывает ему большую ра­боту, которая, в сущности, неадекватна рас­ходам на эту большую работу, неадекватна штатам. Он защищает штаты, защищает лю­дей. Выполняет долг руководителя. Но все-таки нарушает закон чести, идет на сделку с совестью, хотя перед лицом своей личной со­вести он, может быть, и прав: ему удалось сохранить место Ивана Ивановича и Марьи Ивановны. Но тут возникает сложнейшее расхождение между долгом, честью и сове­стью.

    Я не люблю определений и часто не го­тов к ним. Но я могу указать на различие ме­жду совестью и честью. Совесть подсказы­вает. Честь действует. Совесть всегда исхо­дит из глубины души, и совестью в той или иной мере человек очищается. Совесть «гры­зет». Совесть не бывает ложной. Она бывает приглушенной или слишком преувеличен­ной (крайне редко). Но представления о че­сти бывают совершенно ложными, и эти ложные представления наносят колоссаль­ный ущерб обществу. Я имею в виду то, что называется «честью мундира». У нас исчезли такие несвойственные нашему обществу по­нятия, как, скажем, дворянская честь, но «честь мундира» остается. Точно человек умер, а остался мундир, с которого сняты ордена и внутри которого уже не бьется со­вестливое сердце. «Честь мундира» заста­вляет руководителей отстаивать ложные или порочные проекты, настаивать на продолже­нии явно неудачных строек, бороться с охра­няющими памятники людьми («наша строй­ка важнее») и т. д.

    Честь истинная - всегда в соответствии с совестью. Честь ложная - мираж в пустыне, в нравственной пустыне человеческой (вер­нее, «чиновничьей») души. И мираж вредный, созидающий ложные цели, ведущий к расточительству, а иногда и к гибели под­линных ценностей.

    Поэтому честь должна быть в гармонии с совестью. Честь и совесть надо рассматри­вать не только в плане личных отношений, но и в государственном масштабе. Если че­ловек совершает добрые поступки, как это часто бывает, не за свой счет, а за счет госу­дарства, то это уже не доброта, не бескоры­стие, а делячество и хитрость.

    В чем выражается внутренняя честь? В том, что человек держит слово. И как официальное лицо и просто как человек. Ведет себя порядочно - не нарушает этических норм, соблюдает достоинство, не пресмыка­ется перед начальством, перед любым «благо дающим», не подлаживается к чужому мне­нию, не упрямится, чтобы доказать свою правоту, не сводит личные счеты, не распла­чивается с нужными людьми за счет госу­дарства различными поблажками, устройс­твом на работу нужных людей и так далее. Вообще умеет отличать личное от государст­венного, субъективное от объективного в оценке окружающего.

    Честь - это достоинство нравственно жи­вущего человека.

    Вот в «Литературной газете» не так давно была напечатана хорошая статья о том, что на выборах надо выдвигать не одного, а не­скольких кандидатов. И это правильно. Это очень важно, потому что тогда человек, ко­торого выбрали в органы государственной власти, будет активен, будет дорожить своей репутацией и своей честью, он будет знать, что если станет трудиться не на благо об­щества, а только ради собственных привиле­гий и выгод, то в следующий раз выберут другого.

    Да и просто руководитель, который за­пятнал свою честь хитростью или обманом, должен быть снят со своего поста. Ему нель­зя быть руководителем, пусть он и обманы­вал ради интересов своего учреждения.

    В последние годы мы особенно остро по­чувствовали недостаток, дефицит гражданс­кой совести. Не то чтобы в нашей общест­венной жизни скопилось так много пороков, неприглядных явлений, не то чтобы слиш­ком много людей оказались замешанными в махинациях, в неблаговидных поступках и эти неблаговидные поступки слишком долго оставались безнаказанными. Мы почувство­вали дефицит гражданской совести потому, что молчали. Вроде бы были и объективные причины у нашего молчания: совершавшие дурные поступки люди занимали ключевые посты. И тем не менее это не снимает от­ветственности и с нас самих, не оправдывает и нашей с вами вины. Мы же все видели -и... молчали. Молчала наша совесть.

    Что же мы - боялись? В правде нет страха. Правда и страх несовместимы. Мы должны бояться только своих порочных мыслей, мыслей неуважительных по отно­шению к нашим друзьям, неуважительных по отношению к любому человеку, к нашей Родине. У нас должен присутствовать един­ственный страх - страх лжи. Вот тогда и будет в нашем обществе здоровая нравст­венная атмосфера.

    С самого начала, как только повеяло ве­тром перемен, некоторые стали поговари­вать, что продержится это недолго, что пере­стройка - явление временное, что это якобы очередная кампания. Так они пытались успо­коить самих себя и окружающих. И, разуме­ется, они ждали - и сейчас еще ждут, - что волна пойдет на убыль, на спад. Кое-кто предпочитал присмотреться, в какую сто­рону подует ветер. Наблюдались, одним сло­вом, и настороженность, и растерянность, и хотя не явное, но все же вполне ощутимое желание противодействовать тому подъему, который охватил наше общество. А это ведь - настоящий подъем!

    Вы посмотрите, что происходит в нашей литературной жизни, какое оживление в ней: на глазах меняется атмосфера. Стали появляться публикации произведений писа­телей, которые по тем или иным причинам длительное время не печатались (я не го­ворю о том, что они были преданы забве­нию, - забыты они не были никогда). Чита­тели, по крайней мере подавляющее их большинство, доброжелательно встретили публикации. Однако раздались и голоса: за­чем нам это нужно? Кое-кто из «чиновников от литературы» - противников обновления -прибегает к недозволенным приемам: в ка­честве как бы некого аргумента на первый план выставляются сложности пути, слож­ности биографий этих писателей или по­этов, как, скажем, Гумилева, или же наиме­нее удачные их произведения, уязвимые стороны их творческих дарований, и на этом основании делаются выводы о мнимой «вредности» их творчества, «вредности» их взглядов для наших читателей. Тут уместно напомнить, как Ленин отнесся к острейшей сатире Аверченко вопреки ее недоброжела­тельности: посоветовал перепечатать некото­рые рассказы, назвав их талантливыми.

    И если мы издадим непубликованные произведения Андрея Платонова «Чевенгур» и «Котлован», некоторые все еще остающи­еся в архивах произведения Булгакова, Ах­матовой, Зощенко, то это, как мне кажется, тоже будет полезно для нашей культуры.

    Мне совсем недавно привелось прочесть роман Пастернака «Доктор Живаго». Меня попросили написать о нем статью, и я ее на­писал. Я вспоминаю: мнение об этом романе в свое время высказали наши уважаемые пи­сатели. Но вот о чем я подумал, читая ро­ман: многое сейчас воспринимается по-иному, и, видимо, он нуждается в новой оценке, как это мы делали по отношению к некоторым другим произведения.

    Помните: двадцать лет назад вошел в нашу жизнь Булгаков со своей острейшей и веселой сатирой, со своим романом «Мастер и Маргарита». Так что же произошло? Слу­чилось что-нибудь? Да, случилось: мы полу­чили прекрасное произведение, которое ра­ботает на нас, а не против нас! Нам нужна сатира - острая, бичующая наши пороки и веселая. Она нам будет помогать!

    Нам давно было пора начать разгребать архивные залежи. Широко открыть двери для той литературы, которую мы так долго замалчивали. Вернуть ее народу, нашей культуре. Это и неизбежность и необходи­мость. Благодаря тому, что журналы стали публиковать «залежавшиеся» в архивах про­изведения, создаются благоприятные усло­вия и для развития литературы современной: возрастает культура - повышается уровень требований к тому, что пишется сегодня. Произведениям серым, проходным, конъ­юнктурным, роняющим достоинство литера­туры, не выдержать духа соперничества с произведениями высокой культуры, требова­тельного нравственно-этического содержа­ния. А разве не радость то, что мы широко открываем двери для нашей богатейшей ли­тературы и прошлого и настоящего?! А разве не радость сознание того, что торжествует справедливость и дань должного воздается тем писателям, к которым мы так долго от­носились с несправедливой и унижающей наше достоинство подозрительностью!

    Вместе с тем как ученый я могу согла­ситься с тем, что подобным публикациям вредна атмосфера ажиотажа, некого бума. Они должны стать обычным делом, как вся­кая нормальная, естественная работа, но ра­бота последовательная и непрерывная, без всяких заминок и пауз. Между тем здоровая мысль о том, что не следует создавать бума, ажиотажа, особенно в юбилейном году, ино­гда понимается превратно: под этим флагом в иных журналах и издательствах перекра­иваются планы, выбрасываются произведе­ния, которые столь долгое время ждали своего часа и которых ждали и ждут чита­тели.

    Наша сегодняшняя литература необы­чайно богата и разнообразна. Однако на ли­тературном небосклоне наряду с заметными, действительно заметными явлениями не­мало и ложных звезд: якобы крупнейшие наши писатели на самом деле оказываются пустышками. Я знаю случай, когда никто не хотел подписываться на собрание сочинений одного такого писателя. Выход был найден: подписка чуть ли не в приказном порядке была разверстана по всем армейским би­блиотекам. Но зачем эти «сочинения» (до­бро они бы были на военную тему!) в армии, если они не нужны читателям гражданским!

    Лет двадцать тому назад в Отделении ли­тературы и языка АН СССР украинский уче­ный-статистик выступил с очень интерес­ным сообщением о резком падении чтения классики. Думали, что оно в какой-то мере вызвано падением уровня культуры или па­дением читательского спроса на классику. Оказалось - ничего подобного: интерес и спрос есть, и они вовсе не понизились, а по­просту издательства выпускают книги совре­менных писателей за счет классики! И ведь посмотрите: сколько словесного мусора вы­пускается! Об этом говорилось на писатель­ском съезде, - правда, к сожалению, в до­вольно отвлеченной форме: никто не гово­рил о том, почему выпускаются серые произведения. А сказать надо: потому что их авторы принадлежат к категории так назы­ваемых влиятельных людей в Союзе писате­лей. От них зависит издательство «Советс­кий писатель», они могут потребовать, чтобы и «Художественная литература» выпу­скала их собрания сочинений. Сколько ныне живущих писателей обзавелись «собрани­ями» в пяти, а то и в десяти томах! Между тем тридцатитомное собрание сочинений Достоевского выпускается вот уже пятна­дцать лет! Допустимо ли это? Конечно, недо­пустимо. А попробуйте свободно купить Ле­скова, Бунина, да даже Пушкина, Гоголя, Лермонтова - то, что составляет нашу на­циональную гордость. Не купите. Сейчас вы­ходит собрание сочинений замечательного писателя Михаила Зощенко. Но сколько усилий понадобилось для того, чтобы «про­бить» его! Когда же зашел разговор о том, чтобы включить в собрание повесть «Перед восходом солнца», один из ответственных работников издательства заявил членам ко­миссии по литературному наследию Зо­щенко: «Повесть включать нельзя, о ней го­ворилось в постановлении, а постановление никто не отменял». «Да вы прочтите повесть! В ней нет никакого «криминала»!» - наста­ивали члены комиссии. «Мне незачем чи­тать повесть. Я читал постановление».

    К счастью, впоследствии все-таки уда­лось вернуть повесть в собрание сочинений, из которого она была выброшена.

    Для меня лично нет никакого сомнения в том, что нам нужно научиться признавать собственные ошибки, ибо признание ошиб­ки не только не умаляет достоинства и чело­века и общества, а, напротив, вызывает чув­ство доверия и уважения к человеку.

    Литература - это совесть общества, его душа. Честь и достоинство писателя состоят в том, чтобы правду, право на эту правду от­стаивать при самых неблагоприятных обсто­ятельствах. Собственно, для писателя даже вопрос не стоит: говорить правду или не го­ворить? Для него это значит: писать или не писать. Я как специалист по древней рус­ской литературе могу с убежденностью ска­зать, что русская литература не молчала ни­когда. Да и разве можно считать литературу литературой, а писателя писателем, если они обходят правду, замалчивают ее или пыта­ются подделаться под нее? Литература, в ко­торой не бьется тревога совести, - это уже ложь. А ложь в литературе - худший вид лжи.

    Хотя есть у нас замечательная литера­тура, замечательные писатели (не буду назы­вать их, вы их прекрасно знаете), все же это открытия в общем-то двадцати-тридцатилетней давности. Мы не обрели новых крупных открытий за последние годы. В литературе за последние десятилетия возобладал дух потребительства. Появилась тенденция писать «на продажу», то, что пройдет наверняка. Мне не раз приходилось слышать сетования, что вот, мол, не печатают.

    Вас не печатают? Ну и что! Да вы пи­шите: напечатают, если напишете стоящее. Услышат ваш голос, услышат голос вашей совести. Терпение - мать мужества, а му­жеству нужно учиться. Его нужно воспиты­вать. Нужно закалять себя, закалять свой та­лант, свой дар. Творчество требует мужества. Творчество - не слава, не лавры. Это терни­стый путь, требующий полной самоотдачи.

    Я не согласен с тем, что писатель - это профессия. Писатель - это судьба. Это жизнь. Свой гонорар писатель может полу­чать только в результате огромного труда. У нас же писательство рассматривается как своего рода «кормушка»: выпускают книж­ки, локтями пробивают себе дорогу в Союз писателей, забывая о том, что хлеб искус­ства - черствый и трудный хлеб.

    Почему, например, прекрасный болгарс­кий поэт Атанас Далчев за всю свою жизнь выпустил всего несколько поэтических про­изведений? Поэзия не была для него сред­ством заработка. И все произведения, кото­рые он выпустил, - первоклассные. Мы же в погоне за гонораром утратили чувство крат­кости. И не только краткости: мы забыли о том, что литература - это учительство и ее миссия - просветительство, то, что изна­чально составляло ее сущность. Да разве Пушкин, когда писал «Капитанскую дочку», мог думать о гонораре, о том, что ее нужно разогнать до размеров огромного романа? На первый план он ставил свое творчество, свою честь - честь литературы, которой он слу­жил.

    Я приведу другой пример, более близкий нам, - случай из жизни Андрея Платонова, о котором мне рассказали. Платонов, как из­вестно, не был избалован вниманием изда­тельств. Печатали его мало, трудно. Больше ругали. И вот в 30-е годы, получив более чем скромный гонорар, Андрей Платонов встре­тил в издательстве другого писателя, кото­рый в те годы был «в чести». Его коллега, потрясая пачками денег, которые едва поме­щались у него в пригоршнях, обратился к Платонову: «Во как нужно писать, Плато­нов! Во как нужно писать!» Что ж, Плато­нов, как мы знаем, ныне известен во всем мире, но если бы я назвал имя литератора, который «учил» Платонова, как нужно пи­сать, то вряд ли кто из читателей вспомнил бы его.

    Трудно жил Булгаков, трудно жила Ах­матова, трудно жил Зощенко. Но трудности не сломили их волю к творчеству. Писатель, истинный писатель, не поступается своей со­вестью, даже если он терпит лишения.

    Что человеку важно? Как прожить жизнь? Прежде всего - не совершить ника­ких поступков, которые бы роняли его до­стоинство. Можно не очень много сделать в жизни, но если ты не делаешь ничего, даже мелкого, против своей совести, то уже этим самым ты приносишь колоссальную пользу. Даже в обыденной, нашей повседневной жизни. А ведь в жизни могут быть и тяже­лые ситуации, когда перед человеком стоит проблема выбора - быть обесчещенным в глазах окружающих или в своих собствен­ных. Уверен, что лучше быть обесчещенным перед другими, нежели перед своей сове­стью. Человек должен уметь жертвовать со­бой. Конечно, такая жертва - это героиче­ский поступок. Но на него нужно идти.

    Когда я говорю о том, что человек не дол­жен идти против своей совести, не должен совершать с ней сделку, я вовсе не имею в виду, что человек не может или не должен ошибаться, оступаться. Никто не свободен от ошибок в нашей сложной жизни. Однако человека, который оступился, подстерегает серьезнейшая опасность: он нередко прихо­дит в отчаяние. Ему начинает казаться, что все кругом подлецы, что все лгут и скверно поступают. Наступает разочарование, а раз­очарование, потеря веры в людей, в порядоч­ность - это самое страшное. Как-то один мой сослуживец сказал, что он не верит ни одному человеку, что все люди прохвосты. Оказалось, что когда-то, когда он очень ну­ждался, у него из письменного стола украли зарплату. Я понял, что и мне ему верить не­льзя: человек, убежденный только в силе зла, может и сам украсть деньги из чужого стола.

    Да, говорят: «береги честь с молоду». Но если даже не удалось сберечь честь смолоду, ее нужно и можно вернуть себе в зрелом воз­расте, переломить себя, найти в себе сме­лость и мужество признать ошибки...

    Путь к раскаянию может быть долгим и трудным.

    Тревоги совести... Они подсказывают, учат; они помогают не нарушать этических норм, сохранять достоинство - достоинство нравственно живущего человека.