"Застенчивость чувства"

Л.Я. Гинзбург

«Застенчивость чувства»

    О дружеском письме людей пушкинс­кого круга писали уже неоднократно[1]. Пи­сали о нем как об особом «литературном факте» (Тынянов) и жанре, отличающемся от других видов письма тех же корреспон­дентов, о его структуре, тематике и стили­стике. Дружеское письмо имеет и свою аксиологию, свои способы выражения жиз­ненных ценностей. Вот несколько соображе­ний по этому поводу.

    В произведении литературы (в широком понимании) слово всегда, так или иначе, оце­ночно. Сугубо проявлена эта оценочная окраска в поэзии, особенно в лирике. Ли­рика - своего рода демонстрация ценностей. Бытовая, разговорная речь может быть и чи­сто коммуникативной. Если, скажем, один прохожий спрашивает у другого, как ему пройти туда-то, вопрос и ответ могут не содержать оценки. В то же время бытовая устная речь допускает интенсивную окраску социальными, нравственными, эстетически­ми оценками.

    Все это относится и к бытовому письму. Этот род словесности многообразен. Он бы­вает совершенно стихийным, даже безгра­мотным; он строится иногда по книжным канонам или, напротив того, стремится соз­дать иллюзию устной речи. В определенные эпохи и в определенной среде письмо тесно соотносится с современной ему литературой. И все же в любом случае оно сохраняет спе­цифику промежуточного рода высказыва­ния.

    «Надеюсь, - пишет в 1830 году Вяземс­кий жене, - что мое письмо мило, умно и за­бавно. Прошу беречь его: оно тоже смотрит в бессмертие, и если через сто лет не дадут за него Павлуше тысячи рублей, то дам себя высечь на том свете не в счет сечения, кото­рое придется мне и без того»[2]. Это шутка, но из числа шуток целенаправленных. Вяземс­кий осознавал как потенциальный литера­турный факт не только свои письма к Пуш­кину или Александру Тургеневу, но и письмо к жене, наполненное домашними, бытовыми подробностями. Следует, однако, отличать бытовое письмо, осознанное как литератур­ный факт, от письма с заведомо литератур­ной функцией (эпистолярные трактаты, раз­мышления, не говоря уже о романах и путешествиях в письмах). У них разные субъ­екты высказывания. В бытовом письме чело­век может себя моделировать[3], но даже в са­мом литературном бытовом письме он ведь не равнозначен ни лирическому я, ни автору повествования, отрешенному от автора как эмпирической личности. В бытовом письме к литературным моделям возводится именно эмпирический человек. В этих письмах от­ношение к ценностям предстает неопо­средственным, не прошедшим через условия художественной структуры. Письма деятель­ных участников культурного процесса (именно их письма больше всего сохраня­ются и изучаются) представляют собой осо­бенно наглядное, незаменимое другими сви­детельство о состоянии данного историче­ского сознания, в частности о его ценност­ных ориентациях.

    В России тип дружеского письма склады­вался уже во второй половине XVIII века (Фонвизин, Львов, Капнист, особенно М. Му­равьев)[4]. Но особое значение дружеской пе­реписки 1810-1820-х годов в том, что кор­респонденты - А.Тургенев, Батюшков, Вя­земский, Пушкин, Денис Давыдов - до­стигли высокого эпистолярного искусства, и, главное, в том, что они осознали его как искусство.

    Участники переписки были современни­ками западного романтизма и, конечно, как-то прошли через общеевропейский опыт. Но подлинное, хотя и недолговременное, разви­тие русского романтизма относится уже к периоду после катастрофы 1825 года. Люди 1810-1820-х годов, поры дворянского воль­нолюбия и дворянской революционности, еще решали задачи национальной культуры на почве просветительства и рационализма, унаследованных от XVIII века. Романтиче­ские веяния не могли их миновать, но они своеобразно ассимилировались исходным рационализмом[5]. С рационализмом, и при самом своем зарождении и позднее, вполне уживался сентиментализм. Недаром сочета­ние чувствительности с рассудочностью - характернейшая черта творчества Руссо.

    Деятелям русской культуры 10-20-х го­дов еще присуще иерархическое жанровое мышление, в истоках своих восходящее к классицизму; по сравнению с классицизмом, понятно, смягченное, превратившееся в тен­денцию. Жанровое мышление в литературе основано на представлении об иерархии раз­ных, разумом расчлененных уровней бытия. Разные сферы ценностей: религиозная, госу­дарственная, сословная, гражданственная, эмоциональная и эротическая, даже сфера дружеского разгула, соотнесенного с вольно­любием и протестом, - все они, при всей их взаимной противоречивости, могли совме­щаться в опыте одного человека, иерархиче­ски располагаясь в его пределах.

    Поэт, принадлежавший к этому культур­ному пласту, мог одновременно, не разрушая своего авторского образа, писать оды и эле­гии, идиллии и сатиры, медитации и друже­ские послания. Система эта противостояла романтизму, соединявшему двоемирие (бес­конечное и конечное) с метафизически по­нимаемым единством души поэта.

    В переписке людей первых десятилетий века отчетливо выявилось жанровое мышле­ние (разные типы письма, разное стилисти­ческое выражение тем разной высоты) и процесс преодоления этого иерархического мышления. Ведь в переписке участвовали де­ятели разных поколений. Жуковский ро­дился в 1783 году, Пушкин - в 1799-м. Их объединил «Арзамас».

    Культурное сознание старших арзамас-цев (Жуковского, Ал. Тургенева) формирова­лось на рубеже XVIII и XIX веков; они вос­питаны сентиментализмом и масонскими традициями, господствовавшими в доме Тур­геневых (глава семьи Иван Петрович Турге­нев был одним из крупнейших московских масонов) и в Благородном пансионе, где обу­чались братья Тургеневы и Жуковский.

    Дневники и письма молодого Жуковс­кого исповедальны, сосредоточены на идее самосовершенствования, воспитания в себе «внутреннего человека». В 1805 году Жу ковский пишет А.И.Тургеневу: «Я нынче го­раздо сильнее чувствую, что я не должен пресмыкаться в этой жизни; что должен об­разовать свою душу и сделать все, что могу, для других... Будем полезны своим благо­родством, образованием души своей... Ах, брат, не надобно терять друг друга!.. Надо­бно быть людьми непременно! Я это чувст­вую! Мы живем не для одной этой жизни, я это имел счастие несколько раз чувствовать! Удостоимся этого великого счастия, которое ожидает нас в будущем, которому нельзя не быть, потому что оно неразлучно с бытием бога!»[6].

    Здесь о высоком говорится высоким сло­гом. Душевное благородство, самосовершен­ствование, дружба, религия - все это без­условные ценности, и о них сказано прямо и однозначно. В ранних письмах А.Турге­нева - к братьям, к Кайсарову - много быто­вых и академических подробностей, рассу­ждений, наблюдений, но в минуты жизнен­ных испытаний он сразу переходит на язык чувствительности и патетики, близкий к языку Жуковского. Тема смерти любимого брата Андрея (утрата величайшей ценности) вызывает высокую лексику, торжественные интонации. Выражение находится в прямом соответствии с содержанием высказывания.

    В середине 1810-х годов у тех же коррес­пондентов нашлись другие возможности эпистолярного стиля. Наступает пора арза­масской буффонады, по выражению арзамасцев, - «галиматьи». Автором большей части арзамасских протоколов, с их тяжело­весной - на нынешний вкус - и вычурной пародийностью, был Жуковский. Арзамас­ский стиль проникает и в письма Жуковс­кого: «...недавно уведомили меня, что наш почтенный Староста вот я вас (В.Л.Пушкин) осрамил себя и Арзамас дурными стихами и что он за это в экстраординарном заседании отставлен от должности Старосты, и пере­именован ватрушкою, и отдан на съедение Эоловой арфы»[7].

    Почему крупнейшим мастером галиматьи стал именно мечтательный, меланхоли­ческий Жуковский? Это возможно было именно в силу иерархичности расчленя­ющего мышления. Арзамасская буффо­нада - это вышучивание «халдеев» «Бе­седы», чья деятельность воспринимается с отрицательным знаком оценки. Это и само­вышучивание, пародийно противостоящее надутой торжественности «халдеев». У по­добного самовышучивания был, таким обра­зом, обратный смысл подразумеваемой собственной ценности. Тогда как романтиче­ская ирония брала под сомнение и собствен­ные ценности, вела с собственной ценностью сложную игру.

    Жуковский (как и другие старшие арзамасцы) смеялся над смешным и пародировал отрицательное. Галиматья - особая сфера, не пересекающаяся со сферами ме­ланхолии, мечты или пафоса и порывов в бесконечное.

    Под конец в Арзамас пришли деятели (Николай Тургенев, Михаил Орлов), для ко­торых противником была не «Беседа люби­телей русского слова», а русское самодержа­вие. С этим врагом предстояло бороться не пародиями, но совсем другими средствами. Появление в «Арзамасе» декабристов, как известно, ускорило его распад.

    В «Арзамасе» сошлись и столкнулись два типа сознания. Люди, совмещавшие обосо­бленную сферу буффонады и галиматьи с не­прикосновенной для них сферой религиоз­ных, вообще потусторонних ценностей (Жу­ковский, Александр Тургенев), и люди декабристской ориентации. Те и другие ис­ходили из безусловного, и соответствующая тема побуждала их пользоваться адекватным ей оценивающим (положительно или отри­цательно) языком.

    Это относится к декабристам и старшего и младшего поколений. Так, в письме Але­ксандра Бестужева к Вяземскому (1824) среди литературных и общественных ново­стей возникают вдруг строки: «Я пристра­стился к политике, да как и не любить ее в наш век - ее, эту науку прав, людей и наро­дов ... этот священный пламенник правды во мраке невежества и в темнице самовла­стия»[8].

    Здесь с предельной прямотой выражено отношение к ценностям и антиценностям. В переписке декабристов присутствует, ко­нечно, шутка - обычная принадлежность «партикулярного письма» (выражение Пуш­кина) эпохи. Но комическое не возведено у них в систему, не имеет структурного значе­ния.

    Другую, противоречивую картину пред­ставляют характерные образцы эпистоляр­ной прозы людей декабристской периферии, захваченных вольнолюбивыми настроени­ями (захвачено ими в той или иной мере было почти все образованное дворянство), но не принадлежавших к тайным политиче­ским организациям.

    Существовали тогда как бы две модели исторического характера - декабристская и онегинская. Изобразить декабриста Пушкин по цензурным причинам не мог. Он изоб­разил Онегина, хотя в окружении Пушкина, ближайшем и даже более отдаленном, собственно, не было людей в точном смысле онегинского типа. В Онегине сосредоточены тенденции, связывавшие определенный слой русского общества с общеевропейским «сов­ременным человеком»,

    С его озлобленным умом,

    Кипящим в действии пустом.

    Лермонтовский Печорин в последекабристскую пору был психологически кон­кретнее. Печоринская модель размножилась в обществе; так же как ее вульгарная разно­видность - тип Грушницкого.

    Сам Пушкин совсем не Онегин, но некое онегинское начало присуще ему как человеку, оставшемуся за пределами политиче­ских организаций 20-х годов. О существова­нии тайных обществ Пушкин более чем догадывался, - он с ними соприкасался и страдал от своей отторгнутости. Об этом рас­сказывает в своих воспоминаниях Пущин.

    Пушкин принадлежал к среде, для кото­рой существовали ценности, так сказать, прирожденные, само собой разумеющиеся -понятия чести, родины, общественного блага, поэзии, любви. Это был общий цен­ностный фон, обязательный и для тех, кто не принадлежал ни к активным носителям ре­лигиозно-мистических идей (Жуковский), ни к деятелям дворянской революции. Выра­ботался особый склад сознания. Оно ушло уже от сентиментализма старшего поколе­ния, романтизм не был для него органиче­ским переживанием. В истоках своих оно ближе к французской традиции просвети­тельского, вольтерьянского скептицизма.

    В своем творчестве человек этого склада исходил из ценностей общественного и вну­треннего, субъективного порядка. Они были для него неоспариваемой данностью. Но в частном своем обиходе, в качестве эмпири­ческой личности, он запрещает себе гово­рить о высоком и прекрасном прямо соот­ветствующими высокими словами. Духов­ные, идеологические ценности тоже нужда­ются в гарантии. Скептик как бы боится оставить неоплаченным счет, предъявлен­ный безусловным. В частной жизни (в отли­чие от творчества) он не берет на себя эту от­ветственность. Он боится, как бы слово не оказалось больше своего предмета; и только порой позволяет подглядеть предмет сквозь разговорные, обиходные, шуточные речевые пласты.

    Романтическая ирония работала иначе; она размывала границы между смешным и серьезным, одновременно утверждала и от­рицала ценности. Словоупотребление рус­ских вольнодумцев 1820-х годов не исклю­чает ценности; оно их прячет, маскирует просторечием, шуткой, даже скверносло­вием. Так возникают своего рода эвфемизмы высокого.

    Все это можно найти в письмах Дель­вига, Баратынского, других сверстников Пушкина. Но в письмах Пушкина эти тен­денции находят свое полное выражение[9].

    Вяземский был на семь лет старше Пуш­кина; все же ближе всего к пушкинской именно его эпистолярная манера. К ней от­носится многое из того, что будет сказано здесь о письмах Пушкина; хотя Вяземский чаще прибегает к ораторскому тону, к языку политической, публицистической прозы. За­мечательный документ времени - переписка Вяземского с А.И.Тургеневым, собранная в четырех томах «Остафьевского архива». Обычно ее рассматривают как некое целое. Между тем эпистолярная позиция Тургенева другая. Она восходит к сентименталистским традициям его молодости, к арзамасской установке смеяться над смешным, а не над любыми явлениями жизни.

    В   дружеских письмах Пушкина конца 10-х и 20-х годов шутка - это уже не изоли­рованная область галиматьи. Шутка в раз­ных ее формах, сатиры, буффонады, паро­дии, иронии, - это особый «смеховой мир», развернутая, напряженная система воспри­ятия, охватывающая все - от несомненных для Пушкина ценностей до заслуживающего вражды и презрения. В частности, до притес­нительных требований политической власти.

    О высоком можно и должно было писать в стихах и литературной прозе, в письмах, посвященных важным материям (французс­кие письма к Чаадаеву, например). В стихах он писал так и об объективно значимом и о личном - несчастная любовь, сердечные ис­пытания, слезы, пени. Это можно, потому что личное стало здесь общим и потому что между автором и читателем - защитный за­слон поэтической условности. Тот же автор в письмах запрещает себе выражение чувства, не защищенного обобщающей по­этической формой, вообще выражение «вну­треннего человека».

    Парадоксальное соотношение: в друже­ском письме, казалось бы самом интимном роде словесности (таким оно и было, ска­жем, в 30-40-х годах), интимность оказыва­ется запрещенной. Интимное - в преобра­женном виде - становится достоянием литературы, предназначенной для публи­ки. Баратынский в письме к Ивану Киреевс­кому назвал этот запрет «застенчивостью чувства»[10].

    Пушкин реагировал очень резко, когда на застенчивость его чувства посягали. 25 авгу­ста 1823 года он пишет брату из Одессы: «Здесь Туманский. Он добрый малый, да иногда врет - например, он пишет в Петер­бург письмо, где говорит между прочим обо мне: Пушкин открыл мне немедленно свое сердце и porte seu ille - любовь и пр. ... дело в том, что я прочел ему отрывки из Бахчиса­райского фонтана ... сказав, что я не желал бы ее (поэму) напечатать, потому что мно­гие места относятся к одной женщине, в ко­торую я был очень долго и очень глупо влю­блен, и что роль Петрарки мне не по нутру. Туманский принял это за сердечную дове­ренность и посвящает меня в Шаликовы -помогите!»

    Пушкин вовсе не отрицает высокую цен­ность (в данном случае любовь), он только прибегает к защитной маскировке, за кото­рой позволено угадывать истину. Что та­кое - «глупо влюблен»? Это означает на са­мом деле - мучительно, безнадежно. Шуточ­ное словоупотребление основано на несовпа­дении, оно достигает цели окольным путем. Слово не прилегает вплотную к реалии, ме­жду ними остается пространство, в котором рождаются колеблющиеся значения.

    В письме к брату Пушкин маскирует лич­ный, сердечный опыт. Но в своих письмах подобным образом Пушкин обращается и с темами общечеловеческими. Он шутит над поэтическим делом своим и своих друзей, вплоть до комических сравнений процесса творчества с физиологическими отправлени­ями. В письме к Вяземскому (6 февраля 1823 года) Пушкин писал: «Другим досадно, что пленник не кинулся в реку вытаскивать мою черкешенку - да сунься-ка; я плавал в кавказских реках, - тут утонешь сам, а ни черта не сыщешь ...» В начале декабря того же года Пушкин пишет Вяземскому по поводу «язвительных лобзаний» в «Бахчиса­райском фонтане»: «Дело в том, что моя Гру­зинка кусается, и это непременно должно быть известно публике».

    Разговор о назначении поэта, о вдохнове­нии предоставлен автору стихов; в письмах Пушкин настаивает на позиции профессио­нала, продающего плоды своего вдохнове­ния: «... на конченную свою поэму я смот­рю, как сапожник на пару своих сапог: про­даю с барышом» (письмо Вяземскому, март 1823 года).

    Тема «Моей родословной», тема предков, Пушкиных и Ганнибалов, была для Пуш­кина острой, даже болезненной. Это не ме­шает ему в письме к брату (январь 1825 года) упомянуть об «арапской роже» «нашего де­душки», которую он хотел бы видеть в кар­тине Полтавской битвы.

    Комически обыгрывается и тема смерти. Поведение Пушкина всегда было отмечено непреклонным мужеством перед лицом смерти, в своих творениях он посвятил ей много высоких раздумий, - в письмах он шу­тил. Люди 1820-х годов не старались обхо­дить эту тему и обращались с ней неприну­жденно. В августе 1831 года Пушкин пишет Вяземскому из Царского Села: «20 августа, день смерти Василия Львовича, здешние арзамасцы поминали своего старосту вотрушками (арзамасское прозвище В.Л. Пуш­кина), в кои воткнуто было по лавровому листу». В дни холерной эпидемии 1831 года Пушкин сообщает Вяземскому о Е.М.Хи­трово: «Элиза приготовляется к смерти му­ченической и уже написала мне трогатель­ное прощание».

    Дядя Василий Львович, Е.Хитрово -обычные мишени пушкинских шуток. Но вот письмо к Плетневу от 11 апреля 1831 года: «Умер ты, что ли? Если тебя уже нет на свете, то, тень возлюбленная, кланяй­ся от меня Державину и обними моего Дель­вига». Здесь в обыгрывание холерных обсто­ятельств вовлекается и столь дорогое Пуш­кину имя умершего Дельвига.

    О смерти Дельвига Пушкин говорит и другим языком. Так, в письме к Плетневу от 21 января 1831 года: «Ужасное известие по­лучил я в воскресение ... Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная ... Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду - около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы осиротели».

    Своеобразный «смеховой мир» пушкинс­ких писем скрывает глубоко залегающие пласты жизненно важного, высокого, траги­ческого. Но ценности предстают не только в травестийном, замаскированном виде; порой они вторгаются в текст в своем прямом, адекватном словесном выражении. В этих прорывах к серьезному и высокому Пушкин всегда сдержан, чужд патетике и чувстви­тельности; поэтому прорвавшиеся слова зву­чат особенно сильно. Так, например, в пись­мах к Плетневу, к Кривцову, написанных перед женитьбой и отражающих неверие Пушкина в возможность счастья («Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты ...»).

    Иногда Пушкин переходит на язык поли­тической прозы (размышления о греческом восстании, о Польше). С серьезным тоном сразу меняется стилистика писем. Наряду с лексикой к этим переходам очень чувствите­лен синтаксис. В шуточном тексте много ко­ротких, отрывистых фраз, тяготеющих к тому, чтобы состоять из подлежащего, сказу­емого и бьющих в цель определений; лекси­ческая пестрота; в быстром темпе, без логи­ческих переходов сменяющиеся темы. Вме­сте с серьезным тоном появляются синтакси­чески развернутые, замедленные фразы. Они вытекают друг из друга; этому соответст­вуют иногда несколько архаические обороты речи.

    И это не только в тех случаях, когда трак­туются важные политические или историче­ские вопросы, но, например, и в строках письма к Дельвигу (март 1821 года), посвя­щенных брату Льву: «Друг мой, есть у меня до тебя просьба - узнай, напиши мне, что де­лается с братом, - ты его любишь, потому что меня любишь, он человек умный во всем смысле слова - и в нем прекрасная душа. Боюсь за его молодость, боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим - другого воспитания нет для существа, одаренного душою. Люби его, я знаю, что будут стараться изгладить меня из его сердца, - в этом найдут выгоду». На фоне пушкинских писем к ближайшим друзьям - это выглядит почти стилизацией.

    От вторгшегося высокого слога Пушкин, как будто обрывая себя, часто спешит перей­ти к шутке, восстановить неустойчивый ба­ланс несовпадающих слов и реалий. Иногда разные уровни оценки противоречиво соеди­няются в одной фразе. «Письмо Жуковского наконец я разобрал. Что за прелесть чертовс­кая его небесная душа! Он святой, хотя ро­дился романтиком, а не греком, и челове­ком, да каким еще!» (май 1825 года). Пушкин говорит здесь, что душа Жуковс­кого прекрасна, но «застенчивость чувства» не позволяет сказать это в лоб. Отсюда не­ожиданный оксюморон - «прелесть чертовс­кая»; отсюда скользящий оттенок иронии в словах «небесная», «святой».

    Предметом шуток Пушкина является то низкое и враждебное (антиценности), то ис­тинные ценности, которые прославляет поэт, а эмпирический человек, стерегущий свой внутренний мир, считает нужным маскиро­вать смешным.

    Так складывается важнейшая стилисти­ческая категория писем Пушкина - эвфе­мизмы высокого.