"День был без числа"

А.Косоруков

    «ДЕНЬ БЫЛ БЕЗ ЧИСЛА»

    Тайнопись в «Записках сумасшедшего»

Стоит только попристальнее вглядеться в насто­ящее,  

будущее вдруг  выступит само собою. Дурак тот, кто

 думает о будущем мимо настоящего ... Оттого и вся  

беда наша, что мы не глядим в насто­ящее,  а глядим

в будущее[1].

    Н. В. Гоголь

    Нет ничего труднее и важнее, как откро­венно говорить о настоящем. Не о мелочах и частностях, застилающих глаза и забива­ющих уши, а о смысле настоящего, о той главной боли и главной надежде, которые остро переживаются всеми, но оцениваются по-разному, часто с прямо противополож­ных позиций. Люди и оценки сшибаются в непримиримой борьбе, в неистовом стремле­нии уничтожить друг друга. Война с ору­жием в руках и словесная война всегда со­провождают и подкрепляют друг друга. Каждая из противоборствующих сторон меч­тает подчинить себе и свое время и достижи­мое пространство со всем, что их наполняет. У каждой на знамени свой символ, своя правда. Но Земля одна, жизнь единственна и неповторима для каждого человека, а по­тому он испокон века - в мечтах и сочине­ниях лучших умов - отыскивает и отста­ивает общечеловеческую правду, правду для всех землян. Полную правду своего времени. Трудное и опасное дело - «истину царям с улыбкой говорить» (Пушкин). Тут нужно подлинное мужество, но и оно в иные вре­мена оказывается бессильным и бесполез­ным: в глухую пору листопада правдивое слово преследуется и наказывается как тяж­кое преступление. И тогда на помощь прихо­дит искусство иносказания.

    Иносказательная литература мира поро­ждена такими социально-политическими об­стоятельствами, когда нельзя говорить и пи­сать правду, когда ложь выдается за истину, но когда в то же самое время в обществе воз­растает голод на правду, потребность знать ее и рассказать о ней людям, несмотря на то, что она не угодна и не нужна тем, кто может отрезать язык у говорящего и уши у слуша­ющего ее.

    Возможность иносказания заложена в са­мой природе слова вообще и художествен­ного в особенности. Народное творчество -от поговорки до сказки и мифа - доказывает, что неграмотные, необразованные смерды владеют тонкими формами иноска­зания, умеют разгадывать и постигать смысл, скрытый за словами. Оно создало ху­дожественные символы колоссальной обоб­щающей мощи - Бог, Сатана, Прометей, Иов, Илья Муромец, Иванушка-дурачок и многие, многие другие. Индивидуальное, ли­тературное творчество во все времена и у всех народов культивировало иносказатель­ные формы художественной речи. Ко вре­мени Гоголя они достигли высокой степени изощренности. Его гений, по природе своей необычайно восприимчивый к тайному, глу­бинному смыслу вещей и слов, черпал твор­ческие силы из обоих источников - из ис­кусства народного и индивидуального. Он учился у жизни, у народа и у крупнейших мастеров слова. Это общепризнано. Мне хо­телось бы в этой связи уточнить один ак­цент. Вряд ли возможно всерьез оспаривать, что Гоголь жадно впитывал символико-иносказательное искусство немецкого гения Э.-Т.-А. Гофмана, который тогда был хорошо известен просвещенной европейской и рос­сийской элите. О родстве дарований Гоф­мана и Гоголя отечественными и зарубеж­ными исследователями написано немало страниц. Но есть еще один гений, который, на мой взгляд, также близок Гоголю по душе, по образу мышления и восприятию действительности. Это - безымянный Автор «Слова о полку Игореве», вокруг которого -вот что весьма и весьма существенно - во времена Гоголя кипели литературные стра­сти, которое тогда широко переводилось, из­давалось и комментировалось и которое Пушкин оценивал как высочайшее поэтиче­ское творение. В статье «По былям сего вре­мени»[2] я попытался показать родство художнических натур Гоголя и Автора «Слова», из которого чаще всего и проистекает влияние одного Мастера на другого. Автор «Слова» отделен от Гоголя значительно большей вре­менной дистанцией, чем Э.-Т.-А. Гофман, но зато он - гений «свой», русский. Я вовсе не собираюсь измерять и сопоставлять силу влияния Гофмана и Автора «Слова» на Го­голя. Это занятие, мне кажется, не принесет хороших плодов. Важно, однако, видеть в числе предшественников Гоголя как того, так и другого.

    «Записки сумасшедшего» Гоголя отно­сятся к числу немногих чрезвычайно зага­дочных шедевров мировой иносказательной литературы. Они написаны в ключе закры­того художественного символа, близкого по сложности понимания к шифру. Поэтому, прежде чем приступить к конкретному раз­бору их смысла, совершенно необходимо четко установить особенность их формы, опорные сваи их композиции, структуры ху­дожественного образа Поприщина - глав­ного героя «Записок».

    «Записки» - художественное иносказа­тельное произведение, сочиненное гениаль­ным писателем Николаем Васильевичем Го­голем, а не литературная энцефалограмма душевного заболевания титулярного совет­ника Поприщина, записанная им самим. Это - повесть о страданиях и судьбе рус­ского интеллигента, а не дневник сошедшего с ума мелкого петербургского чиновника. Но «Записки сумасшедшего» написаны Гоголем, и, значит, в некотором смысле он отожде­ствляет себя с сумасшедшим, то есть с Поприщиным. Отождествление, на мой взгляд, относится как к форме «Записок», к форме изложения мыслей, так и к их содержанию.

    По форме «Записки» - рассказ человека, сошедшего с ума, о себе и о жизни вокруг. Все увидено его глазами, пропущено через его восприятие и оценено его словами. И, значит, он «соавтор» Гоголя, а не только предмет его изображения. В повести все дано под двумя углами зрения. Удивительно объемно, достоверно и впечатляюще дво­йное зрение Гоголя, его способность осве­тить жизнь человека извне и изнутри. Автор, конечно, корректирует «соавтора», но так, что не мешает ему оставаться самим собой. Самохарактеристика - таков основной ме­тод изображения Поприщина, а через его восприятие и российской действительности. Может показаться, что это и единственный метод. Так было бы, если б Гоголь не насы­тил повести различными формами иносказа­ния. В них-то, прежде всего - в закрытом ху­дожественном символе, и содержится ав­торская корректировка самохарактеристики, истинная точка зрения Гоголя.

    Рассмотрим двойную оптику Гоголя на примере следующего рассуждения «соав­тора»: «Признаюсь, я бы совсем не пошел в департамент, зная заранее, какую кислую мину сделает наш начальник отделения. Он уже давно мне говорит: «Что это у тебя, бра­тец, в голове ералаш такой? Ты иной раз ме­таешься как угорелый, дело подчас так спу­таешь, что сам сатана не разберет, в титуле поставишь маленькую букву, не выставишь ни числа, ни номера». Проклятая цапля! Он, верно, завидует, что я сижу в директорском кабинете и очиниваю перья для его превос­ходительства»[3]. Как отнестись к этому ди­алогическому размышлению - как к лож­ному, поскольку оно принадлежит «сумас­шедшему», или как к истинному, поскольку оно сочинено Гоголем? Думается, оправдан такой подход к рассуждению и к «Запискам» в целом, когда всякий раз надо конкретно разобраться, что истинно и что ложно в по­токе сознания Поприщина. Форма «Запи­сок», безусловно, подтверждает оценку на­чальника отделения, который в действитель­ности и в повести воплощает образец нормального чиновника и вообще нормаль­ного человека - опорной фигуры государст­венного аппарата и государства в целом. Композиция повести в самом деле подобна ералашу, - в ней сущая ерунда соседствует с серьезной социальной критикой, глубокие, точные оценки - с явным абсурдом, так что в целом «Записки» убедительно (но только по форме!) подтверждают, что они - запи­санный Гоголем поток сознания - написаны безумцем. Сюжет мечется «как угорелый» -от поступков хотя и совершаемых ненор­мальным человеком, однако остающимся для самого себя и для окружающих все тем же мелким чиновником, к действиям, кото­рые совершаются человеком, лишь внешне напоминающим Поприщина, но в действи­тельности маниакальным сумасшедшим, во­образившим себя испанским королем. На наших глазах происходит коренная ломка самосознания Поприщина, и с этого момента «угорелый» сюжет становится фантасмаго­рическим. Титулы главок в «Записках» даны «маленькими буквами», а уж хронология порой не просто без числа и без номера, но, кажется, ни на что разумное не похожая. «Дело» в целом, то есть все произведение Го­голя, оказывается иногда столь запутанным, что «сам сатана не разберет».

    Значит, композиция, сюжет и само со­держание «Записок» должны убеждать чита­теля в том, что они будто бы - монолог су­масшедшего, с соблюдением типичных осо­бенностей его расстроенного сознания и самосознания. Но вместе с тем анализ пока­зывает, что повесть имеет другую, более глу­бокую основу построения и содержания - в ней собрано и четко распределено по ста­диям развития «умопомешательства» Попри­щина очень многое, о чем в условиях деспо­тического режима Николая I невозможно было говорить открыто, прямо. При этом, понятно, наиболее тщательно «зашифро­вана» третья, высшая стадия «сумасшест­вия» (испанский король), когда Гоголь кри­тикует государственное устройство России и особу государя императора.

    Весьма характерна мотивировка Поприщиным конфликтных отношений между ним и начальником отделения. Сумасшед­шему недоступно осознание истинных при­чин, а значит, Гоголь должен придержи­ваться этого правила, чтобы «Записки» были психологически правдивым произведением. Читатель, разумеется, понимает, что нор­мальный начальник не может завидовать служебному положению своего подчинен­ного. Однако бывает, мания преследования или величия по-своему, извращенно, но все же отражает атмосферу в обществе. Поприщин говорит правду, но не применительно к личному конфликту, а применительно к си­туации в чиновничьем мире вообще, где вза­имоотношения настолько пронизаны зави­стью к лучшему кабинету - символу лучшей жизни бюрократа, - что зависть стала поистине всеобщей причиной межчи­новничьих дрязг. Во всех случаях, когда Го­голь анализирует причины явлений или со­бытий, мы должны находить за внешне несостоятельной мотивировкой ее более глу­бокую, но скрытую подоснову.

    Первая стадия «сумасшествия» (до чте­ния собачьих писем) - первый уровень и первый круг критического осмысления российской действительности. На этой стадии Поприщин, как и Гоголь в свое время, -мелкий, бедный чиновник департамента. Выше всего он ценит в человеке честность, добросовестный труд, верность служебному долгу, образование, благородство души, бес­корыстную любовь. С этой высоты он резко критикует губернское (областное) чиновни­чество за бессовестное взяточничество, сво­его начальника отделения - за пошлость и пустоту души. Вместе с тем он восхищается директором департамента, его государствен­ным умом, ученостью, но тут Автор ирониче­ски снижает пафос «соавтора», оттеняя ил­люзорность этих его впечатлений. Попри­щин глубоко заблуждается, полагая, что директор департамента его «особенно лю­бит». Столь же обманчиво и наивное пре­дставление Поприщина о возможности бес­корыстной любви женщины, занимающей высокое положение в обществе, к бедному чиновнику. Он живет в самообмане, что по­скольку он - дворянин, человек благород­ного звания, то он равен им. Это убеждение столь же нелепо, как и другое - вера в то, что он понимает собачий язык, что собаки переписываются между собой, а он умеет чи­тать их письма.

    Вторая стадия «сумасшествия» - второй уровень осмысления действительности — на­чинается с прочтения писем Меджи, соба­чонки Софи, в которую влюблен Поприщин.

    Обретение «соавтором» необыкновен­ного дара видеть жизнь глазами собак, от ко­торых люди, как известно, не таятся, позво­лило изнутри взглянуть на жизнь и открыть для себя многое, что ранее было ему неве­домо: «Признаюсь, с недавнего времени я на­чинаю иногда слышать и видеть такие вещи, которые никто еще не видывал и не слыхи­вал» (с. 159). В основе уподобления Попри­щина собаке лежит мысль о том, что отно­шение «их превосходительств» к мелкому чиновнику подобно отношению хозяина к собаке. В табели о рангах дворянин Попри­щин занимает место дворняги, которую Меджи высокомерно презирает как «урода» (с. 166, 167; этим же словом характеризуется и Поприщин).

    Письма Меджи, прочитанные Поприщиным, вызвали в его душе глубочайшее потря­сение, а в его взглядах — переворот. При ис­тинном свете оказалось, что «его превосхо­дительство» директор - не умнейшая голова, не государственный муж, как ранее думал Поприщин, а «очень странный человек» (с. 165), недалекий «честолюбец», почти впа­дающий в умопомешательство при ожида­нии очередного ордена, и высокомерный «масон» (с. 168), презирающий, как непосвя­щенных, обыкновенных людей. Сам Попри­щин для директора вовсе не уважаемый, лю­бимый работник департамента, а «вместо слуги», «совершенная черепаха в мешке». Все эти открытия глубоко ранили душу По­прищина. Но сильнейшее разочарование, вторично «помутившее» его разум, заключа­лось для несчастного титулярного советника в коротенькой фразе Меджи: «Софи никак не может удержаться от смеха, когда глядит на него» (с. 167), то есть на Поприщина. Это было словно удар по голове: обожаемая им Софи не только не любит его, но зло смеется над ним! А любит она, оказывается, полное ничтожество в камер-юнкерском мундире! Есть отчего сойти с ума. Однако сила любви и потребность человеческой души в ней столь велики, что Поприщин готов перене­сти наигорчайшее знание об отношении к нему Софи, но это не может заставить его отказаться от своей любви. Любовь обра­щает разочарование в ярость ... против «ге­нералов и камер-юнкеров», которым доста­ется непомерно много благ и прав за счет титулярных советников. Любовь пробуждает в нем новую жажду правды, желание доко­паться до глубоких причин социальной не­справедливости: «Отчего я титулярный со­ветник и с какой стати я титулярный советник?» (с. 168). Но, как он ни мучился, ответа не нашел. Безвыходная ситуация порождает дальнейшее осложнение бо­лезни - умопомешательство на получении высокого чина, который (единственно!) дал бы ему возможность осуществить мечту о любви. Теперь в его голове все путается до такой степени, что «сам сатана не разберет». Только после этого появляется «угорелая» хронология - Год 2000 апреля 43 числа -(с. 170), и «бред» все реже перемежается «нормальными просветами». Но и «бред» и «нормальные просветы» следует взять в ка­вычки, потому что они составляют разумно организованное художественное целое.

    Год 2000 апреля 43 числа случилось «вели­чайшее торжество»: титулярный советник стал испанским королем. С этого момента оптика Гоголя - Поприщина в третий раз резко меняется: теперь он смотрит на все с высоты королевского положения. Это дает ему новую широту и глубину зрения: «Те­перь передо мною все открыто. Теперь я вижу всех как на ладони. И тут же, следуя психологии сумасшедшего, Гоголь загады­вает читателю такую туманную загадку, что только попробуй разберись: «А прежде, я не понимаю, прежде все было передо мною в каком-то тумане. И это все происходит, ду­маю, оттого, что люди воображают, будто че­ловеческий мозг находится в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны Кас­пийского моря» (там же). Эту сумасшедше иносказательную фразу, как и всякую дру­гую в «Записках», можно разумно истолко­вать. Прежде мысли Поприщина вращались в узком кругу: он, Мавра, свое отделение де­партамента, директор, дорога на службу. Те­перь ему, Королю, с быстротою ветра «при­носят» различные мысли из очень далеких краев. Почему именно с Каспийского моря? Пожалуй, потому, что оно на востоке от Ис­пании и Петербурга, где еще жива высокая репутация загадочной восточной мудрости.

А.С.Пушкин. Рисунок Н.В.Гоголя. 1833

    Как всякий король, Поприщин начинает свой путь с извещения подданных, символи­чески представленных в лице его служанки Мавры, о своем восхождении на престол: «Сначала я объявил Мавре, кто я». Затем он дает характеристику своему народу: востор­женно-наивный, запуганный, глупый - сло­вом, мавры, «черный народ», которому «нельзя говорить о высоких материях». Тронная речь к народу (Мавре) заканчива­ется заверением, что новый король не похож на прежнего и лучше его: «Она испугалась оттого, что находится в уверенности, будто все короли в Испании похожи на Фи­липпа II[4]. Но я растолковал ей, что меж­ду мною и Филиппом нет никакаго сход­ства ...» (там же). Возможно, что когда-нибудь короли переменят жестокое, высоко­мерное обращение с простыми людьми на доброе и разумное. Но это случится не скоро, году в 2000-м, когда титулярный со­ветник получит возможность стать королем. Но и тогда это маловероятно, разве уж на­столько изменится время, что в апреле будет насчитываться минимум 43 дня.

    Следующая запись в календаре такова:

    Мартобря 86 числа.

    Между днем и ночью.

    «Угорелый» календарь, похоже, изобре­тен на редкость трезвой и умной головой. Если бы случилось такое умопомешатель­ство в природе, какое случается с людьми, и март слился бы с октябрем, «проглотив» шесть месяцев между ними, и получился бы один длинный мартобрь, то это означало бы, наверное, что и март и октябрь, а тем более бесследно исчезнувшие месяцы утратили свой прежний, общеизвестный характер и приобрели новый, о котором никто, кроме Гоголя, не имеет представления. Заранее, до раскрытия содержания мартобря, о его ха­рактере можно сказать весьма немного. Мар­тобрь объединил два наиболее нестабиль­ных, «сумасшедших» месяца (если исходить из петербургских понятий), «скушав» все ла­сковые весенние, теплые летние месяцы и почти летний сентябрь. Остались только не­приятные, холодные, ветреные зимние ме­сяцы, что и подтвердится затем в «Запи­сках». Другими словами, после мартобря наступит зима, иносказательное значение которой хорошо известно. При всех возмож­ных нюансах его толкования зима, бес­спорно, самое суровое время года, которое предъявляет к людям и природе наиболее трудные требования, - в этом духе и склады­ваются обычные метафорические осмысле­ния Зимы. С появлением мартобря год так изменился, что стал совершенно не похож на себя.

Н.В.Гоголь. Рисунок А.С.Пушкина. 1833

    Между днем и ночью находится Вечер, ко­торый в иносказательном смысле означает время резкого сокращения света, тревожное, неблагоприятное приближение глухой, мрачной поры - Ночи. Действительно, света в этой главке очень мало, одна-единственная узенькая полоска. Но еще меньше света в по­следующих главках, и поэтому оправданно будет назвать Вечером время, о котором в них идет речь.

    В этой главке Поприщин - Король в по­следний раз посещает российский департа­мент, в котором прослужил столько лет. Он зашел туда «для шутки» - иное объяснение появления там государя не было бы психоло­гически убедительно. Все предстало ему в совершенно другом, беспощадно правдивом свете. Атмосфера в центральных государст­венных ведомствах России отравлена всеоб­щим раболепием перед начальством. В этом отношении все чиновники на одно лицо. «Канцелярская сволочь» особенно лакейс­твует перед директором, который, если рассудить здраво, не заслуживает никакого ува­жения: «Какой он директор? Он пробка, а не директор» (с. 171).

И.Е.Репин. Поприщин. 1870

И.Е.Репин. Поприщин. 1870

    В этой главке Поприщин прощается и со своей любимой, зайдя к ней домой, в дирек­торскую квартиру. Прощается с самой воз­можностью светлой, бескорыстной любви, так как взгляд на женщину с «королевской» высоты открыл в ее сердце ... пустоту: «Женщина влюблена в черта», то есть, тут же поясняет Гоголь, в деньги, в мишурный блеск света, а не в красоту человеческой души. И не в искусство - светская женщина (а речь идет о ней) ходит в театр лишь затем, чтобы получше разглядеть в лорнет жениха «со звездой». Беспощадно, сатирическим пе­ром изображает Гоголь сановных мужчин: «А вот эти все, чиновные отцы их, вот эти все, что юлят во все стороны и лезут ко двору и говорят, что они патриоты и то и се: аренды, аренды хотят эти патриоты! Мать, отца, бога продадут за деньги, честолюбцы, христопродавцы!» (с. 172). Удивительно, что столь острую критику Гоголь дает прямым текстом. Конечно, цензура это место не про­пустила, но сама мысль о возможности опу­бликования подобного обобщения показа­тельна для Гоголя той поры. Но еще более характерно другое. Он заранее твердо знал: ему не разрешат высказать открыто то, что он думает о причинах массового помешатель­ства сановников на корыстолюбивых мечтах. Глубоко верная мысль, и не только для Рос­сии: любой деспотический или царистский режим более всего утаивает от народа истин­ные причины безобразий, творящихся под его крышей. Только и позволил себе Гоголь назвать своим именем самую невинную из них, вечную - честолюбие. Но отчего често­любие? И тут Поприщин, как и следовало ожидать, впадает в «бред», смысл которого в том, что причины сознательно так спутаны, как сплетни, распространяемые повивальной бабкой. Смысл, пожалуй, еще и в том, что народу «нельзя говорить о высоких мате­риях» - это нецелесообразно с точки зрения сохранения королевской власти и всего, что с нею связано. Ей это грозит бедой столь же страшной, как введение магометанства во Франции.

И.Е.Репин. Поприщин. 1882

    Все перепуталось, словно месяцы в ка­лендаре, и в результате человек утратил лич­ностное выражение души, заболел болезнью, возбудителем которой является золотолапый микроб. Мелкие чиновники стали похожи на крупных, крупные - на сановников, а мужчины - на женщин. Само время - а что такое историческое время, как не люди и не события, заполняющие его? - само время превращается в однообразную, холодную длительность. Думы и мечты в такое время мерзнут, как носы в феврале.

    Никоторого числа.

    День был без числа.

    Скрытый смысл этой календарной за­писи Гоголь объяснил не объясняя тут же, в первом предложении: «Ходил инкогнито по Невскому проспекту». Если время - это люди и события, то главное действующее лицо в стране больше любого другого влияет на характер времени. Многие даже считают, что король или государь-император и есть лицо времени. Когда же король инкогнито, то есть прячет свое лицо от общества, тогда и время инкогнито, то есть без числа, без определения. У Гоголя свое мнение насчет отождествления времени и монарха. Оно мо­жет быть выведено из второго предложения этой главки: «Проезжал государь импера­тор» (там же). Не в «Записках», а в действи­тельности выезд российского императора не должен был быть описан столь кратко и без­различно. Его следовало бы изобразить как событие, хотя, по Гоголю, такой выезд ника­кое не событие, а так, пустяк, который - для «сумасшедшего» это очевидно - бесследно затеряется во времени.

    Поприщин - Король скрывает свое лицо от времени потому, что не вполне обрел ко­ролевский облик: для него еще не сшита но­вая художественная, то есть королевская, форма (мантия). И шить ее некому, кроме Гоголя (Поприщина), так как профессио­нальные портные (писатели) - «совершен­ные ослы», «ударились в аферу и большею частию мостят камни на улице» (там же). А потому прежняя форма перешивается им са­мим в мантию - одеяние совершенно дру­гого покроя. Пришлось Гоголю старую худо­жественную форму всю изрезать, сделав из нее новый ералаш, так что даже «Мавра вскрикнула», когда Поприщин - Король на­дел ее.

    И вот эта форма совершенно готова, но Гоголь все еще не решается выпустить в свет, «представить ко двору» свое сочинение. И герой, и время продолжают оставаться ин­когнито: Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает что.

    Сюжет не движется - дело, оказывается, за тем, что «до сих пор нет депутации из Ис­пании. Без депутатов неприлично. Никакого не будет веса моему достоинству» (с. 173).

    Новый сюжет закрутился в вихре, как только Гоголь вывел Поприщина в люди, об­лачив его в «королевский костюм» (с. 172) собственного пошива и покроя. Поприщин - Король стал героем новых событий.

    Мадрид. Февруарий тридцатый.

    Меняется место действия, но не так, как видится сумасшедшему. Испания, в которую депутация (смирители) привозят героя, - су­масшедший дом в России. Поскольку, однако, ему приданы грандиозные ма­сштабы, постольку Дом символически ото­ждествляется с Россией, и с Испанией, и с Китаем, и тем самым - с любой тираниче­ски жестокой страной: «Оставшись один, я решился заняться делами государствен­ными. Я открыл, что Китай и Испания со­вершенно одна и та же земля, и только по невежеству считают их за разные госу­дарства» (с. 174). Порядки, господствующие в Сумасшедшем Государственном Доме, вполне обосновывают такое уподобление.

    Главная тема королевских записок По­прищина определяется Гоголем с первых же строк: «Странная земля Испания: когда мы вошли в первую комнату, то я увидел множе­ство людей с выбритыми головами. Я, однако же, догадался, что это должны быть или гранды, или солдаты, потому что они бреют головы» (с. 173). Тут дан ключ к рас­шифровке текста: в воображении Попри­щина - одно, в действительности - совсем другое, а чтобы докопаться до смысла, надо соотносить воображение (мечту) с реально­стью (действительностью). Воображение и мечта - испанский король в Испании, в род­ной стране, то есть там, где и полагается ему быть; реальная действительность - поме­шавшийся титулярный советник в сумас­шедшем доме. Мечта и действительность, взятые вместе, дают картину жизни поддан­ных в деспотическом государстве.

    Высший начальник в Государственном Сумасшедшем Доме назван государствен­ным канцлером. Но дело, разумеется, не в названии: в Китае оно может быть другим, в России - третьим и т. д. Дело в отношении высшего начальства к мечтателям: «Сиди тут, и если ты будешь называть себя королем Фердинандом, то я из тебя выбью эту охоту». Так оно и происходит. Единственное орудие воспитания в таком государстве - палка. Не­даром, к примеру, император России Нико­лай I получил прозвище Палкин. Порази­тельно, мечтатели - такие идеалисты, что даже жестокому наказанию дают благород­ное название: «...канцлер ударил меня два раза палкою по спине так больно, что я чуть было не вскрикнул, но удержался, вспом­нивши, что это рыцарский обычай... потому что в Испании еще и доныне ведутся ры­царские обычаи» (с. 173-174).

    Тема мечты и мечтателей всецело завла­девает вниманием Гоголя. «Но меня ... чрез­вычайно огорчало событие, имеющее быть завтра. Завтра в семь часов совершится странное явление: земля сядет на луну ... Планета Мечты была сделана в чужом госу­дарстве и не по национальной мерке: «Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается ... Делает ее хромой бо­чар, и видно, что дурак, никакого понятия не имеет о луне. Он положил смоляной канат и часть деревянного масла; и оттого по всей зе­мле вонь страшная, так что нужно затыкать нос». Когда хромой делает бочку, то она сама и обручи на ней будут перекошены. Но если он к тому же употребляет совершенно неподходящие материалы, то бочка, разуме­ется, получится прескверная. Так и с мечтой, когда ее «делают» в Гамбурге, с примене­нием вульгарных материалов и без всякого учета национальной специфики пересажи­вают на инородную почву, - вместо мечты привлекательной получается нечто вонючее, отталкивающе неприятное. Нечто противо­речащее естественной мечте землян, кото­рые поэтому вынуждены оберегать себя от «хромой» мечты - «затыкать носы». Здесь необходимо вспомнить символическое зна­чение образа «Носа» из повести «Нос» и со­вет Гоголя своим издателям располагать пе­тербургские повести в том порядке, в каком он рекомендует. Совет, думается, имел в виду читателя, который не понял бы, к при­меру, анализируемого сейчас места «Запи­сок», если бы до этого ему не был раскрыт переносный смысл художественного сим­вола «Носа» из повести «Нос». В отличие от Луны, всякой мечты, мечты вообще Нос -мечта родная, близкая человеку. И хотя эта мечта тоже находится на Планете Луна («... там теперь живут только одни носы»), но она подвергается там опасности. Гоголь тревожится как за судьбу Мечты вообще («Господа, спасем луну ...»), так (и особенно) за судьбу осуществимой мечты: «И когда я вообразил, что земля вещество тяжелое и может, насевши, размолоть в муку носы наши, то мною овладело ... беспокойство». Оказывается, жернова, перетирающие в муку человеческую мечту, составляются из Земли и Луны, то есть из земного матери­алистического начала человеческой жизни и такой мечты, которая скроена по образцу «хромого бочара». Король - вообразите себя королем на минутку и вы, читатель, - имеет максимальные возможности для осуще­ствления чьей-либо скромной мечты. Но что конкретно может он сделать? Пустив в ход государственную машину, вы, как и Попри-щин, ничего сразу не добьетесь. Вот дворяне, послушные, как солдаты («бритые гранды»), со всех ног кидаются выполнять ваше пове­ление ... Но, во-первых, многие поймут «мо­наршее желание» по-своему и «полезут на стену», чтобы снять Луну, то есть попыта­ются приземлить всякую мечту - сделать дело, прямо противоположное вашему при­казу. Другие ... но что о них говорить, когда при одном появлении канцлера все гранды, боясь его Палки, разбегаются кто куда, оста­вив вас одних. Сам Король получает «удар палкою» и прогоняется на свое место. Кан­цлер сильнее короля-мечтателя, ибо его дей­ствия находятся под священной защитой традиции, «народных обычаев» (с. 174).

Н.В.Гоголь. Этюд В.А.Тропинина (?)

    Гоголь настроен пессимистически, хотя речь идет об осуществлении скромной мечты, равной временной дистанции между 29 и 30 февраля, но, увы, столь же невозмож­ной, как и февруарий тридцатый.

    Что тут рассуждать о Мечте, когда время движется вспять и январь того же года слу­чается после февраля и потому Полиньяк, сосланный в изгнание еще в 1830 году, ока­зывается виноватым в кознях против испанс­кой королевы, коронованной в 1833 году. Ко­гда в мире, как при короле инквизиторов Филиппе II, идут в ход дикие пытки над меч­тателями, упорно не желающими нор­мально, как все, приспособленчески взгля­нуть на себя и на жизнь: «Но я уже не могу и вспомнить, что было со мною тогда, когда начали мне на голову капать холодною во­дою. Такого ада я еще никогда не чувство­вал». Инквизиторское обращение с мечтате­лями было распространено не только в Испании, Китае, но и в России и во многих других странах. Гоголь прямо обвиняет мо­нархов, не исключая и российского импера­тора, в покровительстве злу, в поддержке же­стокого насилия над человеком: «Для ме­ня непостижима безрассудность королей, которые до сих пор не уничтожают его» (с. 175).

    Что же делать мечтателям? Как спасти себя и мечту? Интеллигент мечтатель попро­бовал спрятаться ... «под стул». Конечно, ве­ликий инквизитор нашел его «и выгнал пал­кою из-под стула. Чрезвычайно больно бьется проклятая палка». Но мечтатель-фан­тазер в настоящем, в жизни вокруг себя, пу­тает следствие с причиной и сердится не на Инквизитора, а на Палку. Для Инквизитора же немедленно придумывает оправдание: мол, он «действует ... как орудие англича­нина». Мечтатель и в пыточной не перестает мечтать, вознаграждая себя за мучения но­вым маленьким открытием: «... я узнал, что у всякого петуха есть Испания, что она у него находится под перьями» (там же). Он узнал это, спрятавшись от Инквизитора под стул, что напоминает действия петуха, пря­чущего голову под крыло. Когда петух клюет, ищет зерна, словом, занят делом, -он работает без устали головой. Когда же он держит ее под крылом, то, по-видимому, в это время мечтает, отрешившись от окружа­ющей действительности. Мечтателю, прес­ледуемому властями, остается лишь одно, последнее, но очень слабое утешение: меч­тать как петух, спрятав голову под крыло. Мечтать, запершись в квартире, не выходя на улицу, не интересуясь ничем, что проис­ходит на дворе. Мечтатели, изолированные от настоящего времени, похожи друг на друга в главном: Время для них существует лишь в предельно абстрактной форме -Число 25. Ни год, ни месяц, ни страна или на­род не имеют значения. Несчастные опять и опять высасывают мечту из пальца. Но не они, а их гонители виноваты в том, что фан­тазеры жертвуют собой без пользы для лю­дей и погибают в полном одиночестве. Но скажите, читатель, что же им делать?

    Гоголь чувствует себя в таком же поло­жении ... Тут мы вступаем в мир последней главки, с самым «угорелым» названием:

    Чи 34, сло Мц гдао.

    Февраль, 349.

    Время совсем сошло с ума, потому что обезумел писатель, пишущий о нем, и всякий человек с душой, живущий в нем. Обезумел от изуверской непрерывной пыт­ки, которой подвергают его они. В этом обезличенном понятии слились для Го­голя - Поприщина государственный кан­цлер, великий инквизитор, государственные, религиозные и прочие силы вселенского Зла. Душевный человек, мечтатель, писатель измучен до полусмерти, почти мертв. Он за­был обо всем, даже о своей любви и о своем королевском звании. Теперь он одержим одной мыслью - чтобы поскорее прекрати­лись невыносимые мучения, чтобы как можно стремительнее унестись «с этого света», то есть умереть, ибо у него нет дру­гого способа прервать адский процесс пытки. «... Голова горит моя, и все кружится передо мною» (с. 176) - нарушились внутри-мозговые связи, и время нелепыми обрыв­ками поплыло перед глазами: Чи 34, ело Мц гдао. Сознание распадается, а студеное фев­ральское время вытягивается в фантасмаго­рическое число 349, составленное из нестер­пимо одинаковых кругов то ли пытки на краю смерти, то ли уже самого ада. Да и разве есть у такого времени-пространства ка­кое-либо человеческое название, когда оно, подобно истязаемому мечтателю, подвешено за ноги и его основные ориентиры перепута­лись - верх с низом, начало с концом, миг с вечностью. Сама Смерть пытает героя, без­ликая и жестокая, как Они, как время, в ко­тором, кроме них уже никого нет.

    Поэтому остается лишь одно: «... взвей-теся, кони, и несите меня с этого света! Да­лее, далее, чтобы не видно было ничего, ни­чего». Остается лишь оторваться от Земли, превращенной в Планету Пыток, и унестись в туманный космос, в небытие. А в послед­ний миг жизни вспомнится самое дорогое -родимый дом и мать у окошка. Последний миг - последняя мечта о заветном в душе! А далее ... далее новый круг движений, новый круг сумасшествия. Спираль времени рас­кручивается вспять, герой уносится из Испа­нии на Родину, время-пространство закрыто сизой мглой, мечта и надежда почти иста­яли, но не погибли, а звенят, как «струна в тумане» (там же), манят в неисповедимую даль.

    Гоголь и Поприщин почти сливаются в образе автора и в образе героя одновре­менно. Но их общий крик о помощи и спасе­нии, некому было услышать в верхах ни в Испании, ни в России и нигде в мире.