Возвращение поэзии Гумилева

Евгений Евтушенко

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОЭЗИИ ГУМИЛЕВА[1]

    Не только для чисто профессионально-писательского, но и для читательского раз­вития необходимо постоянное чувство насле­дия. То чувство наследия, в котором глубо­кое знание литературы соединено с глубо­ким знанием истории, эту литературу поро­дившей. Чувство наследия - самый верный ориентир в сегодняшнем историческом и ли­тературном процессе. Пробелы в знании на­следия ведут к срывам во вкусе. Выражение «Никто не забыт, и ничто не забыто» должно быть перенесено и на литературу. Забывчивость издательская может превра­титься в забвение читательское или в роман­тизированную легенду. В мои ранние школь­ные годы такой легендой был Есенин. Его стихи почти не переиздавались, а имя чаще всего упоминалось в связи со словом «есенеинщина», синонимом другого в то время модного обвинения - «упадничество». А вот сейчас, читая некоторые монографии о Есе­нине, диву даешься, до чего настойчиво этого замечательного, но крайне противоре­чивого поэта пытаются изобразить чуть ли не с детских лет сложившимся марксистом. Подлинное чувство наследия несовместимо ни с дезориентацией обвинительной, ни с де­зориентацией коленопреклоненной. Подлин­ное чувство наследия - это уважительный, но свободный от идолопоклонничества ана­лиз.

    Один русский поэт без всякого самоуни­чижения, с трезвой гордостью профессио­нала написал:

    ... Превозносителям мы отвечаем —

    нет!

    Последуем правилу этого поэта.

    Имя его было Николай Гумилев. Для моих сегодняшних молодых читателей это имя окутано дымкой полуслухов-полулегенд. Однако сквозь такую дымку полузна­ния могут проступать лишь романтизирован­ные очертания, а не исторически реальная фигура. Пожелтевшие сборнички Гумилева можно встретить лишь под стеклом букини­стических прилавков. Из рук в руки гуляют заботливо, а иногда и небрежно перепечаты­ваемые на машинке гумилевские стихи. По­следние книжки Гумилева вышли у нас вскоре после его смерти - в начале 20-х го­дов. С тех пор, к сожалению, не появилось ни одного итогового сборника, не было опу­бликовано ни одного серьезного, ориентиру­ющего исследования о жизни и творчестве поэта. Некоторыми западными советоло­гами Гумилев интерпретируется как убе­жденный борец против большевизма, а в не­которых советских публикациях, посвящен­ных нынешнему, столетнему юбилею Гуми­лева, его сложный поэтический и жизненный путь бездумно косметизируется чуть ли не под оперный образ с привкусом «Гей, сла­вяне!». Обе тенденции не имеют ничего об­щего с реальным наследием Гумилева. Хо­рошо, что после долгого перерыва снова перепечатываются его стихи, что готовится его отдельное издание в большой серии «Би­блиотека поэта». Назрело время и подроб­ного исследования о жизни и творчестве Гу­милева. А пока, не претендуя на таковое, я попробую говорить о поэте, которого не стало за двенадцать лет до моего рождения, как один из его негаданных, непохожих на него наследников. Поэзия, по пастернаковскому выражению, должна быть «страной вне сплетен и клевет».

    Краткие сведения о жизни Гумилева. Ро­дился 15 апреля 1886 года в Кронштадте. Отец - корабельный врач, дворянин. Нико­лай Гумилев окончил Царскосельскую гим­назию, где директором был известный поэт Иннокентий Анненский, оказавший на юного поэта огромное влияние. Первые стихи Гумилев напечатал в 1902 году. Первую книгу стихов, «Путь конквистадоров», выпустил за год до окончания гимназии - в 1905 году. Слушал в Сорбонне лекции по французской литературе. В 1910 году же­нился на Анне Ахматовой. Был одним из мэ­тров акмеизма - литературного течения, противопоставившего себя символизму. Со­вершил три поездки в Африку. Доброволь­цем пошел на фронт первой мировой войны, был дважды награжден. Во время Октябрьс­кой революции находился в Париже, в 1918 году вернулся в Петроград. Был выбран председателем Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов. По иници­ативе Горького стал, как и Блок, одним из редакторов поэтической серии издательства «Всемирная литература». В 1921 году был расстрелян за участие в контрреволюцион­ном заговоре.

    Все это сухие сведения. Добавлю, однако, следующее: нет никаких свидетельств того, что Гумилев был замешан в боевых контрре­волюционных действиях[2]. Одна эмигрантс­кая поэтесса в своих мемуарах сообщает, что Гумилев показывал ей револьвер и пачки де­нег, - это слишком по-мальчишески для профессионального конспиратора. Одна из белогвардейских легенд гласит, что Гумилев перед расстрелом якобы пел «Боже, царя храни...». Если так оно было на самом деле, то Гумилев мог сделать это скорее из духа противоречия, чем по убежденности, ибо не известно ни одно монархическое высказыва­ние Гумилева и вообще монархизм в его кругу считался дурным тоном.

    Я не архивный исследователь, но, осно­вываясь на простом сопоставлении сведе­ний, мне известных, думаю, что в Гумилеве, как и во многих интеллигентах его круга, про­исходила мучительная, душераздирающая борьба, толкавшая его из одной стороны в другую.

    Поэзия - это тоже факт биографии, и если Гумилев был убежденным контррево­люционером, то почему же у него нет ни одного контрреволюционного стихотворе­ния? Даже стихотворение «Рабочий», в кото­ром Гумилев предугадал свою трагическую гибель, нельзя занести в такой разряд. Разве есть ненависть в этих строках:

    Он стоит пред раскаленным горном,

     Невысокий старый человек.

    Взгляд спокойный кажется покорным

    От миганья красноватых век.

    Иван Бунин написал о революции не де­лающую ему чести книгу «Окаянные дни». Но были правы те, кто, не став на путь исто­рического злопамятства, переиздавал в со­ветское время лучшие книги Бунина - не­отъемлемое наше наследие. Таким же неотъ­емлемым наследием является и творчество Гумилева.

    Я к безоговорочным поклонникам Гуми­лева не принадлежу. Я благодарно знаю на память стихотворений десять Гумилева и русской поэзии без него представить не могу, хотя не считаю Гумилева великим по­этом. Великий поэт - это не автор отдель­ных великих стихов, а соавтор истории на­рода. Впрочем, поэт и без эпитета «вели­кий» - это тоже редкое имя, которое нельзя заслужить лишь стихотворчеством. Каждый настоящий поэт - это уже часть истории ли­тературы. Даже одно великое стихотворение из национальной поэзии без ущерба не вы­нешь. Так искусственное изъятие, казалось бы, неосновных камней из фундамента мо­жет лишить опорной силы все здание.

Н. Войтинская. Николай Гумилев. 1909

    Поэзия Гумилева и при жизни его вызы­вала много споров. Б. Эйхенбаум когда-то за­метил: «Русь пока не дается Гумилеву, «чу­жое небо» было ему свойственней». Блок был еще жестче, беспощадней, говоря об ак­меизме: «В стихах самого Гумилева было что-то холодное и иностранное...» Или: «...Н.Гумилев и некоторые другие «акме­исты», несомненно даровитые, топят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого формализма; они спят непробуд­ным сном без сновидений; они не имеют и не желают иметь тени представления о рус­ской жизни и о жизни мира вообще; в своей поэзии (а следовательно, и в себе самих) они замалчивают самое главное, единственно ценное: душу». Блок, правда, уточнил: «На­стоящим исключением среди них была одна Анна Ахматова...» Суровый приговор. На мой взгляд, даже излишне суровый. Несмо­тря на весь свой напыщенный акмеистский вождизм, Гумилев, как и Ахматова, тоже был исключением.

    Жизнь развела их, но соединила по­смертно история литературы. У Ахматовой меньше плохих стихов, чем у Гумилева, и больше хороших, но не забудем, что Гуми­лев ушел из жизни тридцатипятилетним, а Ахматова дожила до глубокой старости. Ах­матова никогда не увлекалась игрой в лите­ратурное лидерство, и вкус ее был тоньше, без оскальзывания в ложноромантический антураж, как у Гумилева:

    Страстная, как юная тигрица,

    Нелепая, как лебедь сонных вод,

    В темной спальне ждет императрица,

    Ждет, дрожа, того, кто не придет.

    Или:

    Я подошел, и вот мгновенный,

    Как зверь, в меня вцепился страх!

    Я встретил голову гиены

    На стройных девичьих плечах.

    Но подобные стихи были данью тогдаш­ним литературным салонам, от каковой не был свободен и сам Блок:

    Так вонзай же, мой ангел вчерашний,

    В сердце -

    острый французский каблук!

    Или:

    Подойди. Подползи. Я ударю –

    И, как кошка, ощеришься ты...

Николай Гумилев

    У каждой эпохи есть свои штампы...

    Зато мало у кого можно найти такой мощный по концентрации мысли и стихо­творной плоти шедевр, принадлежащий не только русской, но и мировой поэзии, как «Шестое чувство» Гумилева:

    Прекрасно в нас влюбленное вино,

    И добрый хлеб,

    что в печь для нас садится,

    И женщина, которою дано,

    Сперва измучившись,

    нам насладиться.

    Но что нам делать с розовой зарей

    Над холодеющими небесами,

    Где тишина и неземной покой,

    Что делать нам

    с бессмертными стихами?

    Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.

    Мгновение бежит неудержимо,

    И мы ломаем руки, но опять

    Осуждены идти все мимо, мимо.

    Как мальчик, игры позабыв свои,

    Следит порой за девичьим купаньем

    И, ничего не зная о любви,

     Все ж мучится

    таинственным желаньем.

    Как некогда в разросшихся хвощах

    Ревела от сознания бессилья

     Тварь скользкая, почуя на плечах

    Еще не появившиеся крылья.

    Так век за веком —

    скоро ли, Господь? –

    Под скальпелем природы и искусства,

    Кричит наш дух, изнемогает плоть,

     Рождая орган для шестого чувства.

    Здесь в Гумилеве - тютчевская, почти пушкинская сила. Мысль, ставшая музыкой, или музыка, ставшая мыслью? До сих пор грозно и предупредительно звучат гумилевские строки о забвении первородного могу­щества. Слова как обвинение всем разбазаривателям слов:

    Но забыли мы, что осиянно

    Только слово средь земных тревог,

     И в Евангельи от Иоанна

    Сказано, что слово это Бог.

    .

    Мы ему поставили пределом

    Скудные пределы естества,

    И, как пчелы в улье опустелом,

    Дурно пахнут мертвые слова.

    Гумилев стеснялся быть сентименталь­ным, защищаясь жестким панцирем му­жественности, но иногда у него щемяще вы­рывается как будто сдавленный крик о помощи:

    Крикну я... Но разве кто поможет, -

    Чтоб моя душа не умерла?

    Только змеи сбрасывают кожи,

    Мы меняем души, не тела.

    Другое его замечательное стихотворе­ние - «Заблудившийся трамвай», с пронзи­тельным даже не выкриком, а выхрипом: «Остановите, вагоновожатый, остановите се­йчас вагон», кончается неожиданным безза­щитным сдавленным всхлипом одинокого, разуверившегося в своих блужданиях и за­блуждениях человека:

    Машенька, я никогда не думал,

    Что можно так любить и грустить.

    Весь романтический флер, сквозь кото­рый Гумилев старался смотреть на реальность, смешивая ее с ирреальностью, окупа­ется такими двумя строфами, изумитель­ными по пластике, звукописи и заворажива­ющей изобразительности:

    И, взойдя на трепещущий мостик,

    Вспоминает покинутый порт,

    Отряхая ударами трости

    Клочья пены с высоких ботфорт.

    Или бунт на борту обнаружив,

    Из-за пояса рвет пистолет,

    Так что сыпется золото с кружев,

    С розоватых брабантских манжет.

    В этих строках, да и в самом Гумилеве, есть что-то неистребимо мальчишеское, от тех гимназистов, которые, начитавшись Майн Рида и Фенимора Купера, пытались бежать внутрь книг от жизни, совсем непо­хожей на книги. На фотографиях, где он то во фраке, то в форме прапорщика, Гумилев все равно выглядит мальчишкой, страшно старающимся быть взрослым, усиленно му­жественным, важным. Наверное, именно это мальчишество и толкало его то в Африку, то под пули первой мировой, то на трибуну ли­тературных дискуссий с громкими, хотя ино­гда по-детски наивно-напыщенными мани­фестами ...

    Блок, раздраженный позерством Гуми­лева, не разглядел за ним застенчивости, му­чительной невысказанности, неуверенности в себе, свойственной всем подросткам, в том числе и вечным. В.Ходасевич писал о Гуми­леве в своих воспоминаниях: «Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем воен­ной». Но сквозь гимназичество проступало и серьезное, пророческое:

    И умру я не на постели,

    При нотариусе и враче,

    А в какой-нибудь дикой щели,

    Утонувшей в густом плюще...

    По свидетельству современников, Гуми­лев плохо ездил верхом, но старался взо­браться на любую, даже самую буйную ло­шадь. В поэзии он попытался оседлать изысканного жирафа, бродящего где-то у озера Чад, но тот сбросил его на жесткую зе­млю реальности так, что Гумилев уже не смог подняться с земли. Мальчишеские игры с реальностью закончились, но оста­лись лучшие стихи, которые будут повторять мальчишки новых поколений России и, став седыми, не забудут их, как не забывают детства. Я полюбил стихи Гумилева в юно­сти и не разлюбил. Однако это не мешает мне не идеализировать его, видеть в ряде его стихов театральщину, африканскую хаггар-довщину, наивно-мелодраматическое супер­менство.

    Но иногда, снимая свой театральный плащ паладина, он был совсем простым и поразительно неожиданным для тех, кто ду­мал, что он действительно читает стихи «драконам, водопадам и облакам». Таков он, например, в ответах на анкету о Некрасове, предложенную К.Чуковским в 1921 году. Вот некоторые вопросы и ответы:

    «1. Любите ли вы стихотворения Некра­сова?

    Да. Очень.

    6.  Как вы относились к Некрасову в юно­сти?

    Некрасов пробудил во мне мысль о воз­можности активного отношения личности к обществу. Пробудил интерес к революции.

    7.  Не сказалось ли влияние Некрасова на вашем творчестве?

    К несчастью, нет».

    Это «к несчастью, нет» много говорит о том, что Гумилев не успел высказать самого себя, что в нем были еще не растраченные духовные возможности для такого развития, которого, может быть, никто не ожидал.

    В статье «Читатель» Гумилев написал: «Писать следует не тогда, когда можно, а ко­гда должно. Слово «можно» следует выки­нуть из всех областей исследования поэзии». Сам он не всегда следовал этому правилу, но где, когда, какой писатель всегда безупречно следовал собственным правилам?

    Не стоит с поспешностью запоздалого благоговения сотворять из Гумилева кумира, как, впрочем, ни из кого другого. Даже у Пушкина есть плохие строки, и надо уметь отличать сильные вещи от слабых, какая бы великая подпись под ними ни стояла. По­мимо забвения забвением существует забве­ние поклонением. Такой вид забвения не ве­дет к умножению нашего духовного нацио­нального наследия, включающего в себя и наследие Гумилева.

    Наследие Гумилева принадлежит не только сегодняшней, но и будущей русской поэзии. Наследие - это слово серьезное. На­следием нельзя ни бездумно восторгаться, ни пренебрегать.