Ритм и действительность. Ритм жизни и современность

Андрей Белый

РИТМ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

РИТМ ЖИЗНИ И СОВРЕМЕННОСТЬ

    В истории культуры существуют разные еди­ницы измерения времени. Встреча разных эпох требует выделения метавремени культуры. Именно здесь проявляется причастность субъекта культуры к абсолютным ценностям.

    Стремление «думой века измерить» (А. Бе­лый) жизнь человеческую обнаруживает себя в пе­реломные моменты общественной жизни. Для русских символистов начала XX века понять теку­щие события означало включить их в структуру исторического процесса. Чтобы описать события в настоящем, считали символисты, нужно иметь по­нятие «абсолютного времени» — «вечность». «Веч­ность» — не только основная категория в учении символизма, но и центральный поэтический об­раз. «Образ вечности» — так назвал одно из стихо­творений А. Белый:

    Образ возлюбленной — Вечности –

    встретил меня на горах.

    Сердце в беспечности.

    Гул, прозвучавший в веках[1].

    Художественной иллюстрацией к философии времени и вечности является и «Кубок метелей» А. Белого.

    Системообразующим принципом времени является ритм — то «вечно поющее» (А. Блок), что характеризуется эстетикой символизма как им­пульс к творчеству. Отсюда понятие «музыкаль­ной сущности мира».

    Законом осмысления происходящих событий для символистов является музыкальный ритм, гармонизирующий действительность. «Ясное зна­ние», согласно А. Белому, — это целостное «музы­кальное» знание. И задача современного худож­ника заключается в том, чтобы найти утраченный ритм. «Ритм (мировой оркестр), музыка дышит, где хочет: в страсти и в творчестве, в народном мя­теже и в научном труде, в революции»[2].

Андрей Белый. Силуэт Е.С. Кругликовой

    Символисты развивают идеи Шеллинга о кра­соте как синтезе свободы и необходимости и Вла­димира Соловьева о красоте как реализации блага посредством истины. Но символисты идут дальше, пытаясь обосновать «математическую модель мира». Отсюда обращение их к античному учению о числе. В учении Пифагора числа существуют вместе с вещами как закон существования вещей. Числа изначально обладают не только количест­венной, но и качественной определенностью. Осмыслив число как «организм», в котором целое представлено принципом (единицей) и разверну­той единицей (десяткой), Пифагор сформулиро­вал закон соотношения чисел — «золотое сече­ние».

    А. Белый отмечает: «Идея о символическом единстве, распадающемся на двойственность, в пи­фагорействе выразилось в учении о двух началах мира — единице как действующей причине и дво­ице как начале материи; существа суть произведе­ния единицы и двоицы; так метафизика единства подменяется метафизикой чисел; единица иногда приравнивается к монаде . . . линия является исте­чением точки, плоскость — истечением линии, тело — истечением плоскости»[3].

Андрей Белый. 1905

    Для «математического» обоснования теории символа А. Белый обращается и к учению И. Кан­та о числе. Число как схема, согласно И. Кан­ту, есть линия. Однако, отмечает А. Белый, ли­ния есть истечение точки, которую немецкий мыслитель не вскрыл. Точка как схема есть фи­гура, и она, утверждает теоретик символизма, «гносеологически первее представления о нем как сумме единиц»[4]. Точка как ритм определяет и ли­нию как сумму чисел — всеобщность. Всеоб­щность как количество, определяемое со стороны выражения фигуры, получает характеристику стиля фигуры, поэтому «каждое число — фигура; ее закон — стиль; в стилистических фигурах, а не в аналитических радикалах, разрешаемы уравнения высших степеней»[5]. Таким образом, законы числа, согласно А. Белому, не подчиняются ни формам множественности, ни формам единства, но через стилевые закономерности выражают за­коны ритма как целостного образования. Тем са­мым «итог развития математики неожиданно и вовсе по — новому выдвинул необыкновенно глубо­кие задания теории чисел, в которой научно рас­цвели мифологические эмбрионы аритмологических проблем, символизированных пифагорей­цами. В них по — новому выпрямился и пифагорей­ский ритм как чисто аритмологическое явление; в них и мысль Лейбница о математике как музыке души живет Ритмом»[6]. Переосмыслив понятие числа, А. Белый подходит к пониманию человека как универсальной категории: «мудрый чело­век» — это «...прообраз символа. В образе сим­вола индивидуальное начало сочетается с универ­сальным в неразрывное, нераздельное, неслиянное двуединство»[7].

Александр Блок в Шахматове

    На первое место в теории символа выдвига­ется понятие ритма. Ритм во времени то же, что в пространстве симметрия. Если греческая мысль подчиняла временную симметрию пространствен­ной, создав статический идеал человека, то симво­листы исходят из симметрии времешюй, обосно­вывая динамический идеал человека, идеал куль­туры. Не отрыв пространственной симметрии от временной, а переакцентировка их приводит сим­волистов к пониманию культуры как «музыкаль­ного образования», культуры как творчества: За­дачи и смысл искусства русские символисты видели в том, чтобы «напоить и пронизать жизнь музыкой, сделать ее ритмичной, спаянной, острой»[8]. «Музыкальное» осмысление проблем русской культуры ставилось символистами в пря­мую связь с проблемами современности. «Я при­вык, — писал А. Блок, — сопоставлять факты из всех областей жизни, доступных моему зрению в данное время, и уверен, что все они вместе всегда создают единый музыкальный напор»[9].

Андрей Белый и Сергей Соловьев

    Центральное место в теории символа А. Бе­лого занимает проблема творчества. Категория «творчество» понимается символистами широко: творчество есть прежде всего жизнь. А. Белый по­нимает творчество как процесс, который раскры­вается с помощью ритмико — стилистических зако­номерностей. «Математическое» описание про­цесса творчества, равно как и изучение художест­венной культуры с помощью математических моделей, — то принципиально новое, что внесли теоретики символизма (и прежде всего Андрей Бе­лый) в эстетику, литературоведение, лингвистику.

    Публикуемые лекции Андрея Белого «Ритм и действительность», «Ритм жизни и современ­ность» были прочитаны в феврале 1924 года в Ки­еве.

    Тексты находятся в рукописном фонде ЦГАЛИ (ф. 53, оп. 1, ед. хр. 94). Там же и конспект первой лекции с вопросами лектору и ответами на них. Составитель конспекта неизвестен. Вопросы и ответы на них завершают публикацию данной лекции.

    Лекция «Ритм и действительность» опублико­вана в малотиражном (600 экземпляров) сборнике «Культура как эстетическая проблема» (М., изд. Ин-та философии АН СССР, 1985, с. 136 — 143).

    Лекция «Ритм жизни и современность» пу­бликуется впервые.

    Материалы печатаются с незначительными сокращениями.

    Э. И. Чистякова

Л.С.Бакст. Андрей Белый. 1906

А.П.Остроумова-Лебедева. Андрей Белый. Коктебель. 1924

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

Ритм и действительность

    Знаю, какие возражения, внутренние, а может быть, и внешние, посыпятся на меня за трактовку темы. Современность — сложна, не уловить ее в готовые абстрактные опреде­ления (... нрзб. — Э. Ч.), но ритм — ведь это Сложное понятие, скорее относящееся к эстетике, и непонятно его сопоставление с современностью. Говорить о ритме совре­менности — значит в многообразии текущих процессов выковать то строящее начало, ко­торое формирует эти процессы. Говорить о настоящем никак нельзя в отвлеченных фор­мах. Все, что мы привыкли считать ясным, покоится на итоге известного процесса. Все, что ясно, что дано в законах, — итог про­шлого; например, экономические законы — вывод из прошлого экономического разви­тия. Все отчетливо сформулированное — точка, оканчивающая известную фразу, из­вестный процесс. Всякая ясность — ясность конца, смерти (рассудочная ясность). Изу­чаем мы организм на трупах, но вскрыть мы можем не живой организм, а труп. Ясность кристалла мысли — трупная ясность.

    Понятие, термин, формула — итог про­цесса развития речи. Язык родился, но не из понятий, а из пантомимы (Вундт), это ми­мика второго порядка. Абстрактное поня­тие — достояние позднейшего времени. Раз­витие в понятиях соответствует угасанию Образной живости языка. С точки зрения ло­гики — всякое понятие недостаточно ясно, ибо оно имеет проводником образ меша­ющей ясности (например, понятие «форма познания»). Наиболее ясны математические формулы, где уже не слово, а знак. Ясность убивает не только живое слово, но и отвле­ченное слово.

    Говорить с идеальной ясностью можно только о том, что перестало быть.

    Есть выражение: убийственная ясность; это и есть рассудочная ясность — помещение сложной действительности в застенок одно­стороннего, отвлеченного разреза, сковыва­ющий и обуживающий действительность, — это обидная ясность.

    Настоящее — всегда неясно (хотя оно не хаос). Оно не ясно по отношению к догмати­ческим понятиям, ибо догматы — итоги про­шлого, негодные для измерения настоящего.

    Философия в лице Ласка дошла до таких утверждений: форма формы есть норма, форма формы формы — норма. Не смейтесь — это так. Философы нагромождают одно очищенное понятие на другое. Сейчас философия хочет оздоровления и желает основаться на живых процессах культуры.

    Из другой области: две статьи в «Мо­сковской правде». В одной: нужно углубить философию марксизма: в другой: если мы займемся философской спекуляцией, то утратим чистоту коммунистических пози­ций. Философию марксизма нужно знать на живых фактах, а не отвлеченно.

    Ритм — не абстрактная формула, а нахо­ждение в многообразии процессов некото­рого единообразного начала, организующего эти процессы. Ритм — дитя не только разума. Нужно уметь за фактами видеть отображе­ние идеологии, идеи. Кроме марксизма есть ленинизм — практический, конкретный мар­ксизм. Современность в ее сложности не по­крывается догматами, не может быть на­сильственно разрезана ими. Говорить о ритме современности — значит говорить о том начале, которое, не будучи еще до конца формулируемо отвлеченными знаками, ощу­щается нами как живое, динамическое на­чало, стоящее за каждым фактом и органи­зующее эти факты в организм. Мы мало ощущаем ритм, мы привыкли все сводить к рассудочным, абстрактным понятиям; мы касаемся современности и делаем прогнозы периферической поверхностью сознания.

    Ясно мыслить — не значит выговаривать отвлеченные положения. Один {исполь­зует. — Э. Ч.} терминологию Спенсера, дру­гой — Канта, третий — Маркса, но (никто. — 9. Ч.) не имеет конкретного жизненного ощущения. Знать в рассудочных понятиях — не значит знать все. Ясно мыслить — значит прекрасно сознавать, где кончается примене­ние сферы ясного понятия, где наступает не ясное для этих понятий и где надо описы­вать лишь весь материал сознания, который мы носим в себе. Описывать — значит копи­ровать, быть реалистом, видеть все как оно есть, а не так, как это диктуется догматами, предрассудками сознания. Нужно раскрепо­ститься, чтобы увидеть. Догмат, понятия — это очки. От живого дыхания настоящего эти очки запотевают, и в ясных понятиях мы ничего не видим. Часто слышишь брюзжа­ние: все рушится, ничего не понятно, дви­жутся глыбы. Мы часто ощущаем себя иду­щими по битому стеклу непонятных явлений. В действительности разбита лишь форма — футляр из отвлеченных понятий. Мы не хотим снять с себя отвлеченную го­лову и видеть в жизненных явлениях точно то, что они выговаривают. Мы не умеем опи­сывать, да и трудно описывать. Для описа­ния нужно иметь или систему описаний — классификационную систему, которая обычно опирается на прошлое мировоззре­ние и этим путем действительность разлага­ется в гербарий, живой цветок превращается в спиртовой препарат. Для того чтобы опи­сывать не отвлеченно, нужно мужество от­каза от предрассудков, нужно описывать конкретно, со всеми подробностями факт за фактом, как живописец. Трудность этого описания в том, что бесконечность красоч­ных переливов нужно изобразить в конечно­сти красок и сложность бесконечных штри­хов действительности изобразить конеч­ными линиями. Реалистическая картина, описание — всегда воссоздание. Бесконеч­ное — мы изображаем в конечном, кон­кретно: мы пропускаем действительность че­рез сознание, перерабатываем, воссоздаем — в известном смысле творим миф. Всякое описание — творческое. Воспевая явления, творя, мы влагаем в действительность наш отпечаток.

    Древнее человечество объясняло картину жизни мифологическими образами богов (Хронос, Зевс); эти образы были более по­нятны греку, чем современному человеку — принцип относительности и другие научные понятия. История Фалеса — в конкретном ощущении действительности. Это целое мы определяем как культуру. Культура есть зна­ние чего — либо в связи с чем — либо, эта связь — связь одного с другим. Исследователь куль­туры не улавливает целого. Они поражают нас прыжками, беззаконными исключени­ями. Они не устанавливают живой связи, ибо нет у них принципа связующего много­образия (Ницше — отрывочен, афористичен; Шпенглер говорит о пластической матема­тике Эвклида, об алгебре, созданной ара­бами, которую нельзя понять без знания ара­бесок, говоря о дифференциальном исчисле­нии как о барокко и рококо математики, но целого не улавливает).

    Культура — внешнее выражение ритма. Цивилизация — культура, разложенная на отдельные части. В цивилизации отсутствует дух настоящего, она приводит культуру в из­вестную ясность и разлагает целостный организм на отдельные атомы. Кристаллы — про­дукт конечного разложения. Процесс разло­жения — превращение культуры в цивилиза­цию — всегда ощущается как наступающая гибель, конец. Но это лишь гибель нашего отвлеченного аппарата, этот процесс — про­цесс высвобождения, при котором начинают выпирать новые подземные пласты, огнен­ная лава, которая будет затем покрыта вино­градником идей. Когда огонь вылетает, то думают, что мы стоим перед гибелью мира, но в действительности вытекает лава — удо­брительный материал для культуры буду­щего. Гибнет лишь убийственная ясность и выступают неясности, которые должны быть поняты в ритме.

    Какой момент переживаем мы? О нем мы имели указания еще раньше: старый че­ловек рушится, нужно идти к неясному свет­лому будущему (в этом все творчество вели­кого Ибсена); старый человек не благополу­чен, купол аристотелевской, сократовской ясности будет взорван, идет новый поток культуры (нрзб. — Э. Ч.), ставшей цивили­зацией (в этом Ницше). О гибели старой культуры говорил и Вагнер (Кольцо Нибелунгов).

    Старый мир гибнет — там, где живой про­цесс действительности находит выражение в понятиях. Все формалистическое проясняет только прошлое. Форма неподвижна, си­стема форм — это Китай. До Сократа и Ари­стотеля — люди мыслили всем существом, кровью, и это мышление выражалось об­разами. Для нас это темное мышление, но оно было живым и подвижным. Гераклит есть движение и текучесть. Только текучее имеет свой логос — ритм, дирижерскую па­лочку (нрзб. — Э. Ч.), извлекающую единый звук из многих инструментов.

    Ритм — динамизирование хаоса, превра­щение его в хоровод.

    Гераклита Темного сменил Аристотель Ясный, в котором впервые началась логика, развитие четкости и понятия. С тех пор эта линия развития стала господствующей. Ино­гда только возникали глухие бунты против головной мудрости (нрзб. — Э.Ч.). И чем дальше, тем все больше ясность описанного начала (для Фалеса — вода, для Гераклита — огонь, для Платона — идея) становится неяс­ной и разлагается дальше.

    ... Мы культурны, начитанны по отноше­нию к прошлому, но мы бессильны, беспо­мощны в связывании явлений современности в цельную картину. Когда наступили катастрофические годы войны и революции, историки, идеологи и тактики стали попа­дать впросак, ибо они переносили сферу по­нятий и систем туда, где должно господство­вать чувство такта, умение найтись, ухватить дух явления не головой, а всем существом, всем организмом.

    Когда приходится прыгать через канаву, мы не предаемся головным рассуждениям, а напряжением всего существа совершаем прыжок. Нужно развивать в себе умение прыгать через канавы — умение сообразить и найтись в нужный момент, умение чувство­вать целое — там, где оно дано в модуляциях. Нужно уметь чувствовать ритм.

    То, чем является для прошлого понятие и закон, то для настоящего — ритм.

    Нужно вбирать современность в себя, стремиться ее воссоздать, накладывать на нее свой знак, участвовать в ее сотворении, не стоять перед ней, а быть органом, ее вы­зывающим.

    В шорах отвлеченного мышления легко проводить прямую линию своей мысли, сидя у себя в кабинете, но, касаясь современно­сти, мы ведем себя хаотически, не как мыс­лители, а как толпа. Нам нужно научиться не заталкивать других и не дать себя затолк­нуть. Нужно взяться за руки, образовать цепь, круг. Хаос противоречий нужно пре­вратить в танец. Понять современность — об­разовать хоровод, круг, цепь. Это и есть быть в ритме, не нарушать движений соседа, не наступая никому на ногу.

    Метр — разложение на элементы и рас­смотрение целого как механической суммы. Ритм — мы воспринимаем тогда, когда ви­дим, как каждая стопа играет ей свойствен­ную роль. Ритм — рассмотрение каждой от­дельной стопы в целом, определение того места, которое каждая часть занимает в ком­муне стоп.

    Ритм — нечто организующее, где часть берется в соотношении к целому. Понятие — продукт разложения какой — то цельности, так — что обобщающим является некая частность (нрзб. — Э. Ч.). Но эта ясность — ясность частного. Все общее имеет ясный характер под углом частного (во всей науке), а общего в общем — нет.

    Целое, принцип современности можно улавливать жизненной чуткостью.

    В каждой коммуне независимо от числа членов нужно принимать во внимание не только сумму членов, но отношение каждой пары к остальным, каждого меньшего об­разования к целому. Коммуна может расти органически, как цветок, путем принятия но­вых членов. Мы не доросли еще до конкрет­ного воплощения такого устройства об­щества. Мы слишком часто лишь рассорива­емся, потому что не воспитан в нас индиви­дуальный ток и отсюда нет и социального такта. Основная жизненная проблема — дей­ствительность.

    (Вопросы, которые были заданы А. Белому во время лекции)

    1. Какая связь между ритмом и действи­тельностью?

    Ответ. Ритм — смутная ощупь будущего царства свободы. Действительность — то, что вне меня (сырье, данность); обращается в конгломерат. Культура — переработка сырья.

    Процесс восстания человека из зверя за­ключается в переработке природы в куль­туру. Темный мир, данность, входит в наш мир сознания — своими познавательными руками мы цепляемся за действительность. Перерабатывая себя, мы ограждаемся от темного хаоса. Действительность для нас — действительность, освещенная огнем Проме­тея.

    Действительность — то, что мы отвоевали и создали. Это соединение данности с моим я. Акт познания — слияние данности моего отъединенного сознания и данности вне меня лежащего мира. Из этого соединения вспыхивает искра. Действительность — наше создание ... действие, содеянное нами. Дейс­твительность — радуга, мост, перекличка от я к не — я.

    2. Какое место в природе вы отводите человеку?

    Ответ. Говорят, человек — червь при­роды. Червь пропускает через себя землю. Человек — червь, пропускающий через себя все миры. Человек идет к тому, чтобы стать миром и, ставши миром, стать над миром.

    3. В чем заключается цель и смысл жизни?

    Ответ. Смысл — это со — мыслие, как со­весть — это со — вестие, переход вести от одного к другому. Где этого перехода нет, там мы остаемся безвестными друг другу — бессовестными. Смысл — понятие отвлечен­ного смысла, взятого в круге всех понятий. Смысл жизни — в со — мыслии, со — действии и со — чувствии, в проведении ума в чувство, чувства в волю и руку, чтобы образовать круг. В умении соединить ум с сердцем от­крывается мировоззрение цельности. Цель — отвлеченное понятие цельности. Цель — ощущение себя в целом, в ритме. Цель и смысл — в создании себе этого смысла и цели. И в этом создании возникают силы, которые показывают, а не доказывают нам, что мы в жизни.

    Отвлеченного мировоззрения, объясня­ющего цель и смысл жизни, быть не может.

    4. Если гуманософизму не суждено будет создать царство свободы, то, что произойдет?

    Ответ. Если мы не найдем пути к себе, то нам придется уйти из жизни. Идеал не может быть абстрактным. Он — образ, зна­мение переживаемого ритма. Идеал — луч­шее в нас, просящее победы над худшим. Если мы не будем делать усилий, чтобы осу­ществить идеал, мы придем к расслаблению и декадансу. Примитивного человека — нет. Современные дикари — не остатки прими­тивного человека, а дегенераты когда — то бывших культур.

    Парадоксально (хотя и в согласии с Дарвином) будет утверждение, что животное — это отбросы человека. Исходя из нашего мифа о человеке — творце — Демиурге, мы мо­жем утверждать: человек может создать жи­вотное, но он же может создать и планету. Нужно упражнять мускулы, научиться быть легкими, хороводными в социальном отно­шении ... Таким путем мы приобретем со­единение абстрактной головы и безголового сердца, мы обретем лик человека — творца.

    5. Какое взаимоотношение между познанием законов экономического развития и ритма?

    Ответ. Человек, понявший законы эко­номического развития, должен научиться свободно к этим законам относиться, на­учиться из этих законов вывертывать, извле­кать все новое содержание. Ребенок в напря­женном труде складывает из отдельных букв (б — а, б — а) целое слово. Мы читаем не буквы, а фразу сразу целого слова. Так нужно научиться законы читать. Нужно на­учиться сделать тысячу выводов из примене­ния закона диалектики во всех областях жизни. Нужно превратить азбуку законов в умение быстро складывать из букв алфавита миллионы слов, в умение написать тысячи прекрасных книг.

    6. Взаимоотношения между культурой и ритмом?

    Ответ. Культура строится по ритму. Ритм — магнитный ток, превращающий ха­отическую кучу опилок в стройное целое. Культура — то стройное целое, что получи­лось в результате прохождения токов. Ритм — динамическая сила культуры. Куль­тура — выражение ритма. Если ритм — му­зыка, то культура — текст этой музыки.

    7. Что такое пролетарская культура?

    Ответ. По этому вопросу не существует единогласия и среди сторонников диктатуры пролетариата (нрзб. — Э. Ч.). В пролетариате есть содержание и классовое и внеклассовое. Он пропускает через себя всю культуру про­шлого, одновременно создавая и новые цен­ности. Сторонники пролетарской культуры утверждают, что величайшие памятники прошлого (например, Кёльнский собор) соз­даны были рабочими. Надо остановиться на вопросе о труде. В буржуазной культуре труд являлся статической ценностью. В трудовой культуре выступит ценность труда, ибо тру­довая культура — переход от статики к дина­мике конструктивизма. Трудовая культура как культура динамическая — тот шаг, кото­рый нужно сделать. Оговорка: есть труд и труд, можно напряжением мускулов разбить вещь, натерев себе мозоли, — это плохой труд. В труде нужно не трудиться, а разви­ваться: натруженность, излишнюю трату сил нужно ритмизировать. Понятие труда нужно углубить. Труд — не натирание мозолей, а творение, воссоздание. Мерило трудовой ценности — создание новых вещей, новой действительности. Трудовая культура — пере­ход от абстрактной культуры к творчеству Человека — Демиурга, который будет тру­диться играя и, играя, будет легко и рит­мично создавать ценности (нрзб. — Э. Ч.).

    Музыка — гроздь формирующихся эмо­ций, то, что не созрело до цветка, завязь, будущее в настоящем. Она не отработана логикой, не может быть определена поня­тиями ...

    Созерцая произведение искусства, мы мечтаем — ощущаем в себе своих будущих детей, у нас прорезываются зубы невскры­того. Музыка не имеет ни слов, ни образов, ни красок. Гимн радости (Девятая симфо­ния) — это лишь наклейка на конверте. Му­зыка — математика души, она дает нам яс­ные переживания, которые, однако, не могут быть обложены словами. Основа музыки — ритм, говорить о ритме современности — зна­чит говорить о духе современной музыки, говорить о (нрзб. — Э. Ч.) в царстве свободы, которые пока лишь скрыты.

    Ритм требует такта, и индивидуального и социального. Быть тактичным — не насту­пать на ноги, знать, когда что сказать, ибо каждое душевное раскрытие должно иметь свое время и место. Мало знать истину. Надо уметь подходить со своей истиной осто­рожно и знакомить с ней ритмично. Воспи­тание социального такта играет огромную роль. Будущая жизнь будет коллективной. Члены коллектива не могут быть пригнаны друг к другу как бревно к бревну, ибо тогда получится забор. Нужен коллектив свободно растущих деревьев, сплетающихся ветвями. Нужно знать ритм маленьких соединений: трое будут вместе, четверо разобьются на пары. Трое образуют треугольник, где ка­ждый неразрывно связан с двумя осталь­ными, — истинная коммуна.

Ритм жизни и современность

Из рукописного наследия

    Тема лекции моей не доказательство ка­кого — нибудь четко обоснованного положе­ния, а приподнятие, так сказать, лейтмотива культуры сегодняшнего и еще больше — за­втрашнего дня. Отсюда задание лектора — парадоксально; оно заключается как бы в уловлении одного звука современности, в пе­редаче его слушателям во всей его непо­средственной убедительности, чуждающейся рационалистических обоснований. Есть яс­ность и ясность; ясность отчеканенной логи­ческой формулы есть всегда итог сложного процесса — анализа того или иного жизнен­ного явления; формула всегда стоит в конце процесса; она увенчивает его; она показы­вает его конец; в ней — его ясность, но эта ясность — ясность смерти; внутренний ске­лет каждого живого существа не выявляет при жизни этого существа; насильственное препарирование костной или нервной си­стемы живого организма есть смерть этого организма. То, что готово, отпрепарировано, то — мертво. Ясность этого рода есть ясность убивающая, мертвая ясность. Отвлеченная формулировка органических процессов жизни или все то, что Ницше называл убий­ственной ясностью, есть показатель того, что эти процессы остановились, что они — про­шлое.

    Область рассудочного истолкования про­цессов культуры есть область изучения про­шлого культуры, она рисует нам картину превращения мифологической картины жизни в классификацию явлений, в номен­клатуру, в музей и гербарий. Наоборот: ре­ликвии прошлого, бессистемно выставленные в музее человеческой памяти, показались бы хаотичными; здесь нужна система, классификация; наша рассудочная деятель ность и есть разложение фактического мате­риала по рубрикам каталога; рубрика ката­лога: логическое членение форм.

    Отсюда все, что еще живо, что еще не разложено в форму, что есть процесс, что те­чет, — все это недоказуемо в ясных как день формулах, все это лишь указуемо; способ указывания есть воссоздание в своем созна­нии образных моделей к фактам сознания; эти образные модели суть символы, мифы сознания. Таким мифом является, как это ни странно, точная и конкретная зарисовка окружающей действительности.

    Мы не представляем себе, что значит точно воссоздавать. Например, на полотне обстоящий пейзаж. Пейзаж состоит из бес­конечных линий, а отображение его в кар­тине сложено из конечных, порою немногих линий; в природе красок нет, а есть колорит, то есть световые переливы; на полотне же нет колорита, нет переливов, нет света, а лишь некоторые цвета и искусственное их смешение. Точная копировка есть всегда пе­ресоздание бесконечности элементов в ком­плексе конечного, бесконечное передается в конечном; конечное здесь знак бесконеч­ного; и далее одна и та же бесконечность пе­редана при помощи многих знаков конеч­ного.

    В точном образно — конкретном описании чего бы то ни было — нет точного описания; есть пересоздание, перевоплощение, симво­лизация.

    Всякое конкретное описание есть худо­жественное творчество в символах; копиро­вать что — либо — значит сотворить миф. И по­тому — то конкретное переживание процессов современности превращает в чудесный миф эту современность. И потому, что живые люди на наших глазах становятся мировыми мифами: таким стал Ленин в интерпретации тов. Стеклова, назвавшего и его демиургом.

    Миф — образ, воплощающий в себе мно­жество подобных ему: индивидуум Ленина — символ громадного коллектива. Такова при­рода (нрзб. — 9. Ч.) индивидуального, ка­ждый индивидуум — символ коллектива. Любое описание обстоящего — образ инди­видуальный, индивидуум коллектива черт, или миф. Описывая процессы настоящего, приходится говорить образно; применять к явлениям настоящего метод абстракций — значит не понимать природы абстрактного мышления: говорить ясно о неясном (а на­стоящее в известном смысле всегда не­ясно) — значит неясно мыслить; покрывать текучий процесс настоящего формулами — значит убивать настоящее.

    Но говорить о неясном еще не значит не понимать природы ясного; ясное для рас­судка становится совершенно неясным в условиях опытной, конкретной действитель­ности. Люди неясного мышления чаще дру­гих требуют ясности. Эта их ясность — неяс­ная ясность.

    Тема моя, «Ритм жизни и современ­ность», охватывает общий из лейтмотивов современности — культуру; и потому, что тема моя обрекает меня на тот род образного языка, который для многих поклонников убийственной, убивающей (то есть ложно примененной, преждевременной) ясности неясен. Ясно мыслить не значит всюду при­менять ясные рассудочные понятия; ясно мыслить — знать границу между рассудоч­ным мышлением и мышлением в образах.

    Современность дана нам в культуре, то есть в сложном сплетении рядов знаний в неком «со» этих знаний с со — осознании знаний, в сознании как организме; современность всегда организована, то есть непроизвольно организована, не элементарно, а ком­плексно, и, различая ее в ряды, в элементы по методам отвлеченного знания, примени­мым к природе как материально ставшему, мы превращаем современность в труп совре­менности, в прошлое как природу насто­ящего; оно оживляемо только из насто­ящего, из сознания нашего; природа в сознании нашем — культура (нрзб. — Э.Ч.). Объяснение прошлого — в понятиях или в законах природы; объяснение настоящего — в образах, в художественно воссоздаваемом; закон этого образа — ритм. Что есть ритм? В

    чем его отличие от метра? Метр в стихе есть сумма элементов, слагающих законосообраз­ность (сумма стоп); объясненное в метре — объяснение целого (строки) в элементах (стопах); объяснение в ритме — объяснение элементов, законов, стоп — в целом, в строке, в индивидуально построенном организме (нрзб. — Э.Ч.).

    Говорить о ритме современности — зна­чит дать образ целого, стиль целого; это зна­чит — не доказать, а показать. Каждая эпоха имеет свой стиль, свой ритм, свое целое, свой типический образ, или лик; и этот лик есть лирический миф.

    Из природы древнего мифа родилась при­рода ясного, современного мышления. Вся история философии есть картина разложе­ния мифа в рождающиеся из него понятия; до Аристотеля и Сократа понятиями не мыс­лили, а мыслили образами. С Сократа и Ари­стотеля и до наших дней мыслили поняти­ями; форма мысли переменилась ради­кально на всем историческом прошлом; нет никакого основания думать, что она не пере­менится; логики меняются, а мысль оста­ется: законы образования понятий неиз­менны, по Канту, — да, но (чего Кант не понял) в пределах данного круга сознания; если бы пределы сознания расширились, расширились бы и пределы сознания и сте­пень ясности, проясняемость факта измыш­лялась бы; наше ясное мышление в поня­тиях в этом последнем случае предстало бы в свете будущей ясности темным мифом; си­стема понятий нашего времени оказалась бы подобна мифологемам, как миф о богах; боги погибли в понятиях, но в свете расши­ренного сознания суть те же «боги». Мышле­ние ясно лишь на фоне оформленного им прошлого. То же ясное мышление, взятое в ритме, то есть в образе, становится неясным (нрзб. — Э.Ч.).

    Например, понятие «энергия» — понятие лишь в процессах термодинамики; попытка объяснить всю картину мира как «энерге­тику» со стороны Оствальда превращает яс­ное в термодинамике прикладное понятие просто в мистический символ жизни. «Энер­гия» у Оствальда — только знак, символ «х» жизненных процессов, подобный египетс­кому «тоу».

    Нет границы между мифическим и не мифическим. По закону диалектического развития всегда будет казаться, что прошлое изживает себя в мифах, настоящее — в научных понятиях, а грядущее — в тех формах, которые являются соединением понятия и мифа, или в прошлом — субъективное фанта­зирование, в настоящем — трезвая ясность, в будущем — точная фантазия, или фанта­стика точности (объективная фантазия).

    Вероятно, древнему греку казалось бы, что образное мышление — не образно, а на­учно в нашем смысле, что мышление до него процветавшей культуры (нрзб. — Э. Ч.) и ат­лантов субъективно и сумеречно, а что Эйнштейновская формула принципа относи­тельности — фантастическая точность, кото­рую он не может вообразить.

    В далеком будущем формулы будут буду­щему человеку неясным мифом о каких — то богах — дифференциалы и интегралы; будут говорить: это было время, когда люди дока­зывали, что некогда царствовал дифферен­циал (Хронос) и в царстве его воцарился Зевс — Интеграл; а неясные образы фанта­зии, или модели стиля — ритма чаемой новой жизни, о которой в настоящую минуту [и все наши] мысли как о царстве свободы станут формулами жизни; на горизонты же человечества поднимутся не фантазируемая ныне фантазия или рудименты новых фантазий.

    Каждая эпоха имеет свою формулу, свою точность, то есть рассказ о том, как из неяс­ного родилась ясность; и каждая эпоха имеет свой ритм, свой стиль, свой миф, кото­рый лишь раскрывается, но не доказуется при помощи их тематики.

    Вы теперь понимаете, что тема моей се­годняшней лекции {нрзб. — 9. Ч.) о том, чтобы подслушивать сердце современности как свой миф жизни, творимой нами дейс­твительности. Если бы я заговорил об этом мифе в (ясных. — 9, Ч.) формах рассудка, я бы спутал сферы двух несоизмеримых ясностей: ясного понятия и ясного образа (куль­турного настоящего, в нас же); природа про­шлого в нас — это законы сложения картины мира; культура настоящего в нас есть сотво­рение заново всей действительности по зако­нам нашей воли, дискриминирующей эту действительность образами фантазии. Я не знаю, кто автор подобной науки: построив­ший ее инженер или сфантазировавший ее Жан — Поль Верден?