Нужна вещная стратегия современности

А.П.Чудаков

НУЖНА ВЕЩНАЯ СТРАТЕГИЯ  СОВРЕМЕННОСТИ

    С миром предметов всякий человек сталкива­ется ежечасно. Это и предметы природные: дере­вья, камни, облака. И им самим сотворенные: жи­лые дома, ограды, башни, мосты, элеваторы, трубопроводы, пакгаузы, доменные печи, поезда, автомобили, орудия труда, мебель, посуда, фут­ляры, предметы материальных искусств, одежда и т.д. и т.п. Всем этим занимаются архитекторы, ин­женеры, художники, модельеры, дизайнеры, нако­нец. Но речь пойдет не о предмете в его специаль­ных функциях, не о его создании и структуре, а о предметном мире в его отношении к человеку.

    Философская, социологическая мысль про­шлых эпох почти не занималась этой проблемой, а если и занималась, то в самом общем, абстракт­ном виде, традиционно обозначавшемся как соот­ношение духовного и вещественного, идеального и материального. В более конкретном подходе надобности не являлось; мир вещей был легко обозрим, ориентировка в нем не составляла труда; он не был враждебен психике человека, его здоро­вью, его личности, не травмировал их и не разру­шал. Это был дружественный, послушный своему творцу предмет.

    В наше время (буквально в последние два деся­тилетия мировая предметная ситуация чрезвы­чайно переменилась.

Футляр, говорит, при всякой вещи

принадлежит.

Н.Лесков. Сказ о тульском

косом Левше и стальной блох

    По функциям все рукотворные предметы окружающего мира можно разделить на два класса: вещи для человека и вещи для дру­гих вещей. К первым относится одежда, ме­бель, жилье. Ко вторым - всех родов упа­ковки и сосуды, то есть вещи второго ранга, служебные.

    Человек прошлых эпох, пообедав на лоне природы, свой бурдюк, горшок, погребец увозил обратно. Наш современник бросает целлофановый мешок, консервную банку, пластмассовую коробку на этом лоне (в го­родских условиях отправляет на свалку). Раньше упаковка, тара служила много раз. Теперь она используется единожды и все бо­лее к этому стремится.

    Первое немедленное и уже сейчас види­мое следствие этого - захламление мусо­ром мест наибольшего людского обитания. В США, по данным самих американцев, еже­годно вырастают горы отбросов общим ве­сом несколько сот миллионов тонн, на свалки выбрасываются в год десятки милли­ардов консервных банок, миллионы тонн пластмасс и бумажных отходов.

    Часть брошенных оболочек может ис­пользоваться снова как сырье и, превраща­ясь опять в упаковку, возвращаться в оборот. Но тонна отходов ни при какой технологии не даст тонну новой продукции (следует по­мнить к тому ж, что в общей массе мусора процент неперерабатываемых полиэтилено­вых отходов все растет). Необходимо новое сырье.

    Для того чтобы сделать новую упаковку взамен выкинутой, нужно срубить лишнее дерево, взять из озера еще пресной воды, снять слой чернозема для вскрытия рудного пласта, запрудить рыбную реку, затопить но­вые гектары плодородной земли. Потом -произвести тару и, раз ее использовав, бро­сить. И снова срубить дерево, разворотить для карьера еще гектар почвы - и так брать и брать у природы без конца, вернее, до тех пор, когда взять уж будет нечего.

    Традиционная стеклянная банка или бу­тылка, обслуживающая человека много раз и не требующая бесконечных (и неотдава­емых) займов у природы, более природолюбива. Одноразовая же упаковка по своей сути антиприродна.

    Но отчего ж люди поступают так сквер­но? Замусоривают Землю, бессмысленно-сизифовски расточают труд работников - Земли, бездумно обирают Землю?

    Получается, что для одного только - для комфорта. Да, это очень нехлопотно - не возить туда-сюда кувшин, не носить никуда использованные стеклянные банки. Это очень удобно - швырнуть пластмассовую бу­тылку с борта трансатлантического лайнера, не заботясь о том, что в Атлантике уже пла­вает 100 миллионов таких бутылок и их не может растворить и поглотить бессильный Океан.

    Примитивный гедонизм становится все более могущественным стимулом разных ро­дов человеческой деятельности, причиной и оправданием все большего числа изобретений. Стремление к удобству и комфорту - паче всего остального - уже принесло боль­шие беды (главная из них - гипокинез, то есть малоподвижность современного чело­века, его нежелание ходить, бегать, работать руками и ногами, когда есть возможность кататься на лифте и в автомобиле и исполь­зовать электрополотер).

    С точки зрения интересов природы и су­щественнейших интересов самого чело­века, - конечно, не понимаемых как блага сиюминутных удобств - не целесообразнее ли было бы не изобретать все более эфемер­ные и дешевые упаковки и сосуды, а, напро­тив, делать их прочными и достаточно доро­гими, чтобы у потребителя был стимул их возвращать? Ввести, так сказать, налог на удобства в пользу природы. Впрочем, на это вряд ли кто согласится. Современный чело­век не склонен поступиться в пользу при­роды (и свою же в конечном счете) ни ма­лейшей частью своего комфорта. Как угово­рить его об этом задуматься? Если б знать.

    Можно посмеяться: нам угрожают ка­кие-то пластмассовые бутылки. Но смеяться не стоит. Слишком много было примеров, как то, что попервоначалу казалось мело­чью, через сто-двести лет так сказывалось на природе и людях, что не раз недобрым сло­вом поминаем потом был пращур, завезший или изобретший эту мелочь.

Иное все - и люди, и земля.

 Л.Мей

    Идея одноразового использования в по­следние десятилетия охватила не только слу­жебные вещи, но и «вещи для человека», от­носительно постоянные, нужные ему в течение всей жизни.

    Наш век уже зачел в большое свое дости­жение сорочки из бумаги, картонные ста­каны и тарелки, пластмассовые ложки и ножи, кастрюли из фольги, надувные бумаж­ные стулья. Многие полагают, что если раньше одной вилкой пользовалось три-че­тыре поколения, а теперь она находится в ру­ках пассажира аэроплана десять минут, по­сле чего ее выкидывают, - то это освобо­ждает человека от власти вещей.

    Может быть, и освобождает. Другой во­прос - какой ценой.

    Не будем повторять, что тарелка, служив­шая десятилетия, не требовала займов у при­роды, а для производства многих тысяч кар­тонных, способных за это время выполнить ту же функцию, нужно свести не один гек­тар леса. Проблема не только в этом. Она -шире и прямым образом затрагивает лич­ность и судьбу каждого из живущих ныне людей.

    Отношение к служащим ему вещам чело­век нашего времени переменил в корне. Все больше выходит из обихода починка, все чаще и охотнее выбрасываются вещи еще годные. Это превратилось не только в узус, это стало признаком хорошего тона.

    Г. Крутиков. Проект «летающего города». 1928

    У героя рассказа Чехова «Огни», стро­ителя большой железной дороги, высокооплачиваемого инженера, «латочка на лок­те» рубахи. У рассказчика это вызывает мысль лишь о заботливости жены инженера, а не о каком-либо особом его скопидомстве. В наше время все это может вызвать только улыбку. Один старый инженер, ро­дившийся в 10-х годах нынешнего века, уви­дев такую улыбку на лице юного родственника, сказал: «Я стягиваю резинкой об­мылки не потому, что мне жаль полтинника на новый кусок мыла. Я делаю эскизы на оборотах старых чертежей не из-за того, что выгадываю на рулоне ватмана. Я экономлю два похода в магазины в месяц. Я отдаю чи­нить старую обувь - я не могу позволить себе часто разнашивать новую, прислушива­ясь к ощущениям в левой пятке».

    С миром «вещей для себя» человек свя­зан иначе, чем с миром предметов служеб­ных, - гораздо теснее, ближе. Он относится к ним эмоционально - они ему нравятся или нет. Он создает и осознает их не только как утилитарную, но и как эстетическую цен­ность. Он связан с ним психологически.

    Раньше этот транссубъектный мир был вполне устойчив. Человека окружали вещи, доставшиеся от предыдущего поколения, а новые походили на старые. Форма глиня­ного горшка практически не изменялась ты­сячелетиями. Даже мебель, несмотря на все смены стилей, внешне менялась не так уж существенно. Бюро, сделанное в конце 80-х годов XVIII века (русский Классицизм), или кресла, изготовленные по рисункам Росси и Воронихина в начале XIX века, не настолько отличались от аналогичных предметов на­чала XX века, чтобы человек, увидя, скажем, в 1913 году такое бюро, не понял, что это та­кое. Наш молодой современник не понимает назначения множества предметов прошлого века сплошь и рядом - в этом легко убе­диться, понаблюдав любую рядовую экскур­сию в любом дворце-музее. (Это почему-то очень умиляет авторов очерков о молодежи.) Но все чаще наш современник не может по­нять и назначение недавно произведенного предмета, увиденного даже в небогатом оте­чественном хозяйственном магазине («Это для чего?» - традиционный вопрос), - столь прихотлива стала форма обычных предметов обихода и так быстро она сменяется еще бо­лее непривычной. Эта смена в странах с вы­соким уровнем производства предметов по­требления фантастически скора, а разнооб­разие приобретает чрезвычайные размеры.

    Каждый день новая посуда, новая ру­башка; мебель - подвесная, трансформиру­ющаяся, сборно-разборная, гидравлическая, мебель надувная, которая сегодня «полнее», завтра «худее»; надувной же пол, эластич­ные перегородки - интерьер, где нет ни одной стационарной плоскости. Именно та­кое «пульсирующее в пространстве и времени» жилище, считает один из его теорети­ков А.Рябушин, «в значительно большей степени, чем сегодняшнее, будет соответ­ствовать содержанию и динамическому ха­рактеру жизненных процессов урбанизиро­ванного общества»[1].

Братья Веснины. Конкурсный проект Дворца Труда в Москве. 1923

    Но этого мало. Уже посягают на архитек­турный облик города в целом - я имею в виду проекты жилых ячеек, свободно наве­шиваемых на несущий каркас, с коего они так же легко в любое время могут быть сняты. Это и «Интерпол» американца В.Моргана и английские проекты: группы «Аркигрэм», башня с гнездами У.Чока, «Зерно на початке» А.Куормби; ячейки на каркасах-тетраэдрах И. Лучковой и А.Сика-чева, «Кинетическая система расселения» А.Иконникова и К.Пчельникова и др. Вчера человек, идя по улице, видел квартал «нор­мальных» домов, а сегодня на этом же месте на «стволах» висит лишь десяток-другой ку­биков-квартир или вообще торчит одна го­лая мачта (хозяева уехали, забрав свои «блоки личной архитектуры»). Разрабатыва­ются покрытия, которые «могут чутко реаги­ровать на ветер, дождь, настроение жителей, время суток»[2]; уже есть проекты микрорайо­нов на платформах, способных переме­щаться по горизонтали и вертикали. С нема­лой долей уверенности можно предполо­жить, что следующим этапом будут проекты изменяющейся в зависимости от сезона пла­нировки городов, - скажем, угловое смеще­ние всех улиц летом в сторону прохладных ветров, временная переориентировка зданий по сторонам света и т. п. Надо надеяться, правда, что возможность все это проделать явится не столь скоро.

    Но и этого мало. Предполагается сделать так, чтобы вещи вообще постепенно исче­зали. Это один из сторонников такого пути Н.Воронов считает «наиболее перспектив­ным» и «благодатным» путем «освобожде­ния человека от власти вещей»[3]. «Функ­ция, - пишет Н.Воронов, - выполняется здесь как бы в чистоте, без всякого видимого вещевого воплощения». Речь идет о том, что называют сейчас «материальной установ­кой» (термин был предложен еще в 20-е годы Б. Кушнером). Такие установки должны постепенно (или не постепенно) заме­нить собою вещи.

    Так, диван заменится потоком сжатого воздуха, а вместо одеяла предлагается лучи­стое обогревание из скрытого, куда-нибудь встроенного источника. Правда, это только в том случае, если сохранятся стены, ибо есть проекты заменить и их «невещественными» термическими барьерами.

    Возникнут, конечно, некоторые неудо­бства. «Нам будет постоянно грозить опас­ность, - говорит один из сторонников таких проектов Л.Переверзев, - налетать с разбегу на невидимый магнитный стол, сесть мимо воздушного кресла и подставить руку, ногу или голову под испепеляющий удар коге­рентного излучения». Но технически это преодолимо: «...придется как-то оптически уплотнить большинство наших незримых ве­щей и придумать систему зрительных указа­телей их положения, пространственных гра­ниц, отличительных признаков. Иными сло­вами, изгнав вещественность из нашего окружения, мы тотчас же будем вынуждены возродить ее вновь, хотя, конечно, уже в качественно ином облике»[4]. Итак, вещи все же останутся. Цель же в том, чтобы, пересозда­вая их, искать нечто наименее похожее на то, что было.

    Таким образом, и безудержные поиски новых форм вещей, и идея их одноразово-сти, и отказ от вещи, и ее возрождение в «ином облике» - все это стремится к одному и хочет одного: перемен.

    Предполагается устроить вещный мир меняющимся во всех своих элементах - и по возможности скорее.

    Это приблизительно то же самое, как если бы человек всю жизнь куда-то ехал, а за окном мелькали станции, города, реки.

    Учтем еще и перемены самого лица Зе­мли - новые гигантские водохранилища, пе­ренесенные деревни, каналы, новые шоссе, вырубки, степи и пустыни. Не забудем также о постоянном появлении - неизбеж­ном с развитием техники - еще не бывших предметов. Будем иметь в виду и необычай­но быструю смену в современном мире явле­ний невещественных.

    В мире, организованном таким образом, постоянным можно ощущать только свое «я». Все, что «не-я», меняет очертания, плы­вет, - нет, несется куда-то, и все шибче. Но долго ли в такой ситуации можно сохранять твердое ощущение своего «я»?

    У Ивана красных платьев,

    Красных шапок, сапогов

    Чуть не десять коробов.

    П. Ершов. Конек-горбунок

    Человек смотрит на часы, где вместо арабских или римских цифр - палочки или вообще пустые места. Конечно, в конце кон­цов человек догадается, который час. В сле­дующий раз он определит это еще проворнее и т. д. (Недавно автору данной статьи дове­лось увидеть наручные часы - французского производства - вообще без всякой градации циферблата. Их владелец, известный сла­вист, сказал, что он уже почти научился определять по ним время.) Но кто сочтет, сколько психической энергии ушло на прео­доление этого бессмысленного новшества? Почему человек принужден выбирать доску для резки овощей из восемнадцати разных образцов? Зачем он должен «осваивать» за каждым обедом новый картонный сервиз и обнашивать каждые три дня новую обувь? А кто сочтет мучения тех миллионов людей преклонных лет, которые не могут приспосо­биться к такой гонке вещей и в которых она поселяет лишь чувство неуверенности? Чело­век, как известно, может привыкнуть ко всему. Но не так обидно, когда в том есть не­обходимость. А если особой нету, то не сто­ило ли бы высвободить психическую энер­гию для чего-то более высокого?

    В дороге человек может провести месяц, год. Но он не вытерпит ехать всю жизнь, глядя в окно вагона на принудительно новые пейзажи.

    Привыкнув к вещи, человек «не заме­чает» ее, хотя и пользуется ею. Автоматизм восприятия - великий охранительный меха­низм психики. Его нельзя безнаказанно на­рушать.

    Наблюдающийся сначала на Западе, а те­перь уже и у нас в последнее время взрыв вещной «ностальгии», интереса к предметам быта 40-50-летней давности, не представляющих художественной ценности (китч), не­сомненно, свидетельство тоски по устойчи­вой вещи прошлого.

    Быть может, стоит пересмотреть отноше­ние к предметной стилизации как к чему-то второсортному. Сохранившихся старых ве­щей на всех не хватит. Нужны их подобия, напоминание о них, чтобы человек мог ощу­тить себя причастным к своей истории -предметной истории. Современная техноло­гия, с ее новыми материалами, создает не­ограниченные возможности любых подо­бных имитаций.

    Воссоздание островков ушедшего вещ­ного мира должно быть разнообразно - от копирования предметов обихода до зданий. Совершенно необязательно воссоздавать в данном городе вещи только данного региона. Ведь никого не смущает наличие прекрасной коллекции тропических бабочек в Стокгольме. Как известно, «схема и планировка зал» нынешнего Музея изобразительных ис­кусств были сделаны по образцу дрезденс­кого Альбертинума и Старого музея в Бер­лине»[5]. Техника будущего (голография, ви­део и т. п.) сделает подобные «перенесения» легко осуществимыми.

    Человек прошлых, домашинных культур производил ограниченное число необходи­мых предметов и вполне ими обходился (предметы роскоши имели очень узкий круг потребителей). Машина это положение ко­ренным образом изменила. Число произве­денных человеком вещей - даже одних предметов быта - невероятно возросло, и он уже вынужден печатать громадные про­спекты и каталоги - лоции в этом необозри­мом мире - и тратить все больше времени и сил на обучение своих сограждан ориенти­ровке в нем (в некоторых американских школах это уже вводится как учебная дис­циплина). Предметы ныне занимают на Зе­мле огромную территорию - и не только собственным объемом. Они уже имеют свое жилье — свои чехлы, оболочки, гаражи, крыши, площадки, пакгаузы, ангары, аэро­дромы. Они теснят леса, поля, сады все больше и больше. Они уже заполоняют то пространство, где человек охотно жил бы сам.

    Но количество лишь один из немногих показателей новой ситуации. Перемены кос­нулись самих функций вещей. Здесь уместно поставить вопрос о разного рода бесполез­ных вещах, раньше называвшихся безделуш­ками, а теперь - сувенирами. Они все больше заполняют нынешние обиталища. Почему нелепы туески в современной квар­тире и странно выглядит деревянная кружка? Не потому, что они «не сочетаются» с современным интерьером, а оттого, что туес течет, а кружка изначально изготовите­лем для жидкости не предназначалась. Очень симпатичные сами по себе игрушеч­ные звери выглядят лишними потому, что в них никто не играет.

    Но, возразят нам, безделушки существо­вали всегда. Это так. Но область их функ­ционирования была несравненно уже и ограничивалась сферой, так сказать, свет­ской и любовной. По точному свидетельству Г. Гессе (речь идет об эпохе до первой миро­вой войны), «все эти безделушки, все эти модные предметы роскоши - вовсе не че­пуха, вовсе не выдумка корыстных фабри­кантов и торговцев, а полноправный, пре­красный, разнообразный маленький или, вернее, большой мир вещей, имеющих одну-единственную цель - служить любви, обо­стрять чувства, оживлять мертвую окружа­ющую среду, волшебно наделяя ее новыми органами любви - от пудры и духов до баль­ной туфельки, от перстня до портсигара, от пряжки для пояса до сумки. Эта сумка не была сумкой, этот кошелек не был кошель­ком, цветы не были цветами, веер не был ве­ером, все было пластическим материалом любви, магии, очарования, было гонцом, контрабандистом, оружием, боевым кличем» («Степной волк»).

    Теперь безделушки проникли во все сферы жизни - частной и официальной. Увеличивая кладбище ненужных вещей, они, в отличие от других бесполезных пред­метов, занимающих пространство, но скры­тых от взора, выставляются на всеобщее раз­глядывание и поэтому занимают место не только в интерьере, но и в сознании.

    Новые качества приобретают и некото­рые вполне традиционные предметы. Напри­мер, одежда. И дело не в слишком быстро меняющейся моде. Мода всегда менялась до­статочно быстро. Дело в фундаментальном изменении отношения к нашей тканой и клееной оболочке.

    Великий русский лингвист А.А.Потебня замечал: «В платье люди, стоящие на низкой ступени цивилизации, предпочитают яркие цвета, образованные же - темные или блед­ные». Это утверждение было абсолютно справедливо еще в начале нашего века. «Мы к ярким краскам не привыкли, одежда наша - цвет земли», - писал В.Брюсов. От­части верным оно было даже в середине века.

    Очевидно, такая эволюция по пути к большей нейтральности цветов была неслу­чайной - хотелось бы связать ее с подсозна­тельным стремлением человечества к высво­бождению психических ресурсов для более духовных задач. Но дальше одежда приобре­тала цвета все более яркие. Для глаза это не­обычно. Живая природа не дает больших площадей интенсивного цвета: крыло ба­бочки, венчик цветка, хвост павлина - все это небольшое. Маковое поле – изобретение наркотического воображения цивилизации. К тому же и фазан, и ковер тюльпанов, и ра­дуга - все это нейтрализуется буйством дру­гих летних красок: луга, леса, озера. А ярко-оранжевая или красная куртка на фоне снежного простора бьет до рези в глазах. Еще одна новая нагрузка на органы воспри­ятия. Не более ли щадящим был принцип предшествующего этапа нашей истории, охраняющий своими скромными красками человека от ошеломляющих ударов по сет­чатке? Не оставить ли оранжевый цвет лбу локомотива и жилетам дорожных рабо­чих?

    Столь же малощадяща мода на надписи на вещах. Еще тридцать-сорок лет назад нужна была пристальность художнического зрения Ю.Олеши, чтобы увидеть мир мел­ких надписей на ложках, ножах[6]. Теперь эти надписи делаются крупными буквами и циф­рами, рельефно выдавливаются на яркой пластмассе, чугуне, эмали, алюминии, броса­ются в глаза яркими фирменными нашлеп­ками на самых неожиданных местах оде­жды, заставляют читать себя на сумках, косынках, кофточках, куртках. Конечно, за­манчиво использовать буквенную вязь для украшения. Но нечитаемый орнамент был более охранителен. Понятно, производителю удобно способом чугунного литья надежно запечатлеть: «2 р. 90 коп.». Но никто не ду­мает о том, что эта надпись будет тридцать лет мозолить глаза потребителю, а может, и его детям, всякий раз принудительно рождая пусть мелкое, но все же мыслительное уси­лие. Нужна служба защиты органов воспри­ятия, защиты психики современного чело­века от агрессии вещей, красок, знаков.

    Меня окружали привычные вещи,

    И все их значения были зловещи.

    Н. Олейников

    Враждебность предметного окружения усиливается тем, что современный человек плохо ориентируется в свойствах и принци­пах действия окружающих его предметов и механизмов. В прошлом городской житель, не говоря уж о сельском, знал это про все предметы, его окружавшие. Теперь ситуация другая. Человек уверенно нажимает на кнопки и клавиши, но очень приблизи­тельно представляет, что делается за ними внутри. Это касается не только новейшей электроники. Житель современной квар­тиры в большинстве своем не может вбить гвоздь, отвернуть гайку, врезать замок, об­стругать доску. Он не умеет держать в руках топор, молоток, пассатижи.

    Любопытный материал появился недавно в «Известиях». Журналист ходил по вызовам вместе со слесарем. Вот результат его иссле­дования: «А я в своем блокноте незаметно веду учет технической оснащенности жиль­цов подъезда. Получается что-то вроде ин­вентаризационной описи. На восемнадцать квартир, которые мы посетили, приходится двадцать пять телевизоров (цветных, черно-белых, переносных), шестнадцать магнито­фонов (из них два - видео), пятнадцать про­игрывателей, семнадцать транзисторных приемников. В то же время на все эти квар­тиры имеется в наличии лишь восемь молот­ков, семь клещей и плоскогубцев, три ру­банка (один из которых зензубель, практиче­ское применение которого его владельцу неизвестно). Совсем отсутствуют тиски, ко­ловороты, ножовки, разводные ключи, мно­гие другие инструменты»[7].

    Прежде чем обучать школьника работе с компьютером, недурно бы обучить его обра­щаться с простой ножовкой или разводным ключом. Может быть, став взрослым, он бу­дет чувствовать себя спокойнее и увереннее в обыкновенной квартире.

    Раньше был еще один выход - поручить общение с предметами быта специальным людям (слугам). С демократизацией миро­вого общества он становится все менее ре­альным. Человека с детства необходимо вос­питывать в сознании, что он сам будет заниматься предметоустройством и предмет­ной организацией собственной жизни, что это неустранимая часть бытия и что люди и общества, жалеющие на это время, рано или поздно спохватятся, но не всегда понесен­ный урон будет восполним.

    Характерно, что и в прежние времена на­иболее творческие люди отвергали предмет­ное изобилие, несмотря на то, что им не при­ходилось самим обихаживать роскошные интерьеры. Вот два высказывания Гете: «В моей комнате нет даже дивана; я всегда сижу на старом деревянном стуле. (...) Удо­бная, красивая мебель останавливает мою мысль и погружает меня в пассивное благо­душие»[8]. «Роскошные здания и роскошные палаты - это для властителей и богачей. Те, кто живет в них, чувствуют себя успокоенными, удовлетворенными и ничего более не желают. Моей природе такая жизнь проти­вопоказана. В роскошном доме (...) я мигом становлюсь ленивым и бездельным. И, на­против, тесные комнатушки (...) вот то, что мне нужно; они представляют полную сво­боду действий моей внутренней природе, в них я работаю и творю, как мне заблаго­рассудится»[9]. Д. Нельсон писал: «Альберт Эйнштейн жил в унылом, скудно меблиро­ванном домишке... Пикассо мог бы в любой момент заручиться услугами лучшего в мире архитектора. У него было три дома, и не один из них нельзя назвать хорошим и сов­ременным ... Матисс много лет жил в номе­рах заурядной гостиницы»[10].

    Несется земля - меблированный шар.

    О. Мандельштам

    В отношении современного человека к вещному миру становится все больше игры, создается все большее количество «игровых» предметов. Это открыто признается некото­рыми направлениями современного дизайна. В манифесте одного из ответвлений анти­функционализма - флорентийской группы «Аркизум» - говорится, что в ее понимании дизайн - это «деятельность планирования и оперирования в области промышленной про­дукции, принимающая поэзию и иррацио­нальное в качестве метода и пытающаяся по­стоянно убегать от скуки, создаваемой функциональностью. Наша задача - делать объекты большие, ярких цветов, нелепые, полезные и полные сюрпризов, чтобы жить с ними, играть с ними ...».

    Сконструированная по этим принципам вещная среда представляется их авторам как некое поле для игры, игры со своими прави­лами, «со своим пространством и стилем по­ведения». Они хотят, чтобы созданный по этим рецептам мир «читался», развлекал, за­полнял мысли и чувства своих обитателей (нечто вроде грандиозной «игры в бисер», но лишенной рационально-интеллектуальной основы). Сюда относятся такие работы, как «Расширитель сознания» или знаменитое «Желтое сердце» - приподнятое над землей сферическое замкнутое помещение, которое, ритмично пульсируя, «позволяет двоим совершить прыжок в психоделическое про­странство разрешенности», отключенности от реального мира. Или - гигантский бильярд (более 200 м²) с надувными шарами, по поверхности которого могут бегать, пры­гать десятки людей. Можно вспомнить и та­кие сооружения американского дизайна, как оранжевый занавес, которым задергивается каньон шириной в 1000 метров, или укрытая прозрачной пленкой вода залива и прибреж­ная полоса целого острова в десятки киломе­тров, или пластиковая стена, разрезающая белым поясом поля и холмы на протяжении сотен миль. Сооружения эти никакого ре­ально-практического значения - хозяйствен­ного, культурного, аттракционно-развлекательного, эстетического - не имеют и этим принципиально отличаются от любых ги­гантских построек всех времен, включая предшествующее новейшее. Все эти при­меры показывают, что в сознание современ­ного человека вводится целая новая область феноменов. Раньше сфера предметов зани­мала место служебное и периферийное. Сфера новых предметно-психических фено­менов претендует на самостоятельное значе­ние и одно из главных мест в сознании.

    Когда в старину человеком овладевал сплин, он выводил из него себя сам - «пере­меной мест» или другими принятыми тогда способами, но сам. Теперь предлагается выходить из него не силою собственной лич­ностной активности, но с помощью пульси­рующей машины. Мало того, человеку предлагается вообще не дожидаться, чтобы «... хандра им овладела понемногу», а зара­нее, авансом прибегнуть к услугам подобных предметных сооружений.

    Но авторы проектов таких сооружений -предполагаемых и осуществленных - моти­вируют их нужность не экстремальными си­туациями, а тягой современного человека к игре, раскрепощению, бегству от традицион­ной упорядоченности жизни. Венская аван­гардистская группа «Хаус-Руккер» называет свои работы «игрушками для взрослых». Людям должны помочь специалисты, счи­тают эти авторы, потому что они все равно будут играть в эти игры - кустарно, самоде­ятельно. Самодеятельно - не здесь ли ответ? Да, человек иногда пассивно предается не­определенной, не требующей собственной преобразующей деятельности забаве, запол­няющей те его личностные сегменты, кото­рые ранее были отданы активной духовной и физической деятельности, активному вос­приятию искусства или не одетой в пленку природы. Но нужно ли сигарету всовывать ему прямо в рот? Может быть, пусть он дойдет хотя бы до табачного киоска - авось передумает по дороге или поленится пойти в другой раз.

    «Люди хотят развлечения, - писал К.Леонтьев, - жаждут новизны и движения прежде всего. Движения и быстроты во всем, быстроты сообщений, быстроты в тор­говых оборотах, быстроты в политике; дви­жения скорого, легкого; как попало, без глу­бины и задумчивости; перемены во всем ...»[11]. В наше время эти стремления воп­лотить во много раз проще, чем более ста лет назад, когда писались эти слова. Ко­гда-то хозяин одного дворца велел выломать красный и белый мрамор в своих покоях, за­менив его на желтый и синий. Этот хозяин был Нерон. Сейчас похожую процедуру с обоями и кафелем систематически проделы­вают в своих квартирах миллионы людей.

    Та точка зрения, что только непротивле­ние переменам обеспечит человечеству буду­щее, находит все новых и новых партизан. С наибольшей отчетливостью ее выразил из­вестный американский писатель-фантаст Айзек Азимов: «Род человеческий выживет, если будет смело смотреть в лицо будущему, а не держаться за прошлое, если найдет в себе мужество принять перемены, а не ока­зывать им бесполезное и разрушительное противодействие»[12].

    В изменении окружающей рукотворной среды принимают участие многие. Но есть большая группа людей, для которых менять облик привычных вещей - профессия. Это дизайнеры. На поисках новых форм они взошли и взросли. Вот что они говорят об этом сами - уже упоминавшийся теоретик и один из лидеров практического дизайна Джорд Нельсон (наглядно с его очень инте­ресным творчеством можно было познако­миться на американской выставке в Соколь­никах в 1959 году и выставке 1966 года «Промышленная эстетика США», которые он оформлял). Дизайнер, пишет Д.Нельсон, «по своей натуре неспособен оставить вещи в покое». Одним из главных орудий дизай­нера автор считает «эмоциональную способ­ность совершить разрушительный акт». Со­зидание он понимает прежде всего как творческое разрушение. «Дизайн предста­вляет собой попытку внести определенный вклад с помощью изменений»[13].

    Дизайнер созидает лишь на месте разру­шенного. «Изменение, переделка, обновле­ние, - говорилось в одной редакционной ста­тье американского журнала «Индастриал дизайн», - вот главные слова дня ... Один человек находится в направляющем центре этого изменения - промышленный дизай­нер»[14]. Именно этого прежде всего требует от него общество: «... если такой вклад не вносится или не может быть внесен», то есть если проектируемая вещь по сути не нужда­ется в новациях, то единственный выход, пи­шет Д.Нельсон, «создать иллюзию измене­ний ... При нашей любви к изменениям потребители должны получать хотя бы ил­люзию их»[15].

    Что входит сейчас в оценку результатов работы дизайнера? Насколько сделанное по его проекту удобно, функционально, изя­щно, дешево. Работа его требует многосто­ронних знаний и ставит перед ним множе­ство вопросов. Но один не ставится никогда: как сделанное соотносится с устойчивостью человеческой психики и насколько сохра­няет ее глубинные механизмы.

    Изменяя видимый мир, дизайнер не ме­нее чем физик-атомщик должен осознавать обоюдоострость своей профессии.

    «Мы можем переделать все». Испытав удовлетворение и поликовав по этому по­воду, стоит подумать: а надо ли. Мало ли есть возможностей при современной тех­нике, но не все они, к счастью, осуществля­ются.

    В число задач дизайнера должна входить еще одна - преемственная связь его изделия с уже существующим. С этой точки зрения имитация пластиков под дерево и света эле­ктрокамина под естественное пламя (многие дизайнеры считают такие решения не «чи­стыми») не так уж глупо.

    Задача, конечно, гораздо сложнее этих простейших случаев, но она, быть может, не­намного труднее других, уже решенных сов­ременным дизайном.

    Работа дизайнера сейчас должна оцени­ваться прежде всего с позиций этой задачи - и им самим и обществом. Как в рационально организованном государственном хозяйстве гидротехник не может быть допущен к воде до ихтиолога, агронома, почвоведа, лесовода, охотоведа, так будущий дизайн станет невоз­можен без контроля психолога, психиатра, философа, социолога. Но дело, конечно, не в контроле, - понимание этой задачи должно войти в саму суть дизайнерской профессии. Дизайн еще более увеличил, говоря в его собственных терминах, «динамичность» и «вариантность», «временную подвижность», «повышенную трансформативность» окру­жающей предметной среды. И он же может и должен с этой чрезмерной подвижностью справиться.

    Полный разрыв человека с исторически сложившимся вещным миром - это лишь иллюзия его освобождения от власти вещей. Только осмотрительная постепенность и не­торопливая преемственность может сберечь духовное «я» и психическое здоровье чело­века в этом слишком скоро меняющемся мире.

    Куда, куда идти теперь?

    Уж новый быт стучится в дверь.

    Н. Заболоцкий

    Встает вопрос: окончательно ли предмет перестал быть дружественным своему созда­телю предметом? Предметная ситуация сей­час остра (особенно в странах перепроиз­водства товаров); она не может улучшиться сама собою - ежели не будет отчетливо осознана и если не будет принята общая вещная стратегия.

    Эта ситуация очень похожа на ту, кото­рая сложилась не так давно в соседней епар­хии, в мире вещей, человеком не созданных, - в Природе. Человек бездумно пользовался природными ресурсами и только в последнее время понял, что без конца черпать не уда­стся, что отношение к Природе надо перес­мотреть, причем не в частностях (брать, но помене), а в целом. Стало ясно, что должна быть коренным образом изменена психоло­гия нашего современника в его отношении к природе: не «борьба» и «потребление», но охрана и природоустроение.

    Издавна были лесоводы, териологи, ми­кологи, гельминтологи, почвоведы, гляциологи, мирмекологи, орнитологи, герпето­логи. Но в новой природной ситуации понадобились экологи. Точно так же в новой вещной ситуации кроме взгляда инженера, архитектора, дизайнера надобен общий взгляд на вещный мир в целом. Нужны ресологи (от лат. res - вещь).

    И помочь здесь может прежде всего опыт искусства.

    Взаимоотношения человека и вещи в ту или иную эпоху - явление такой сложности, что оно не может быть выражено с достаточ­ной адекватностью в рамках рационально-спекулятивной медитации, но только средст­вами искусства.

    И прежде всего - литературы, потому что не скульптура с ее объемной близостью к изображаемому вещно-телесному, ни жи­вопись с ее цветом и, казалось бы, безгра­ничными возможностями в зримой рисовке предметных подробностей, а именно литера­тура изображает вещный мир в невозмож­ных для других искусств полноте, детальности, красочности, объемности, движении (во времени и пространстве), как скрещение всех многоразличных эмоциональных и ду­ховных интенций эпохи. Лишь она в состо­янии запечатлеть - иногда в немногих строчках - целостный пластически-духов­ный образ эпохи.

    И уж не приходится говорить о том, что это самый надежный источник: произведе­ния материальных искусств разрушаются, тускнеют - «ржавеет золото, и истлевает сталь», слово же «нетленнее пирамид».

    Литература вмещает в себя все предмет­ные сферы и уже давно рефлектирует над ними.

    В неспекулятивных конкретно-чувствен­ных категориях она издавна обозначила главные вехи проблемы «человек и вещь». Ее опыт огромен. Она прошла длинный путь, за время которого в ее идеальном мире от­разились ситуации, так хорошо знакомые нам теперь по миру реальному: реакция на упорядоченность, разрушение строгой фор­мы, введение в изображенный мир слу­чайных, текучих предметов, буйство вещей и красок и их скупость, изощренная орнаментальность и простота и т.д. И над этими про­блемами размышляли великие умы. При этом чрезвычайно важно для нашей темы, что это были писатели, то есть люди, воспри­нимающие мир не отвлеченно-категори­ально, но в его конкретно-реальностном об­личье, являющемся основой литературного мышления. Литература учит нас осмыслять этот вещный мир, видеть его многообразие и самые различные возможные типы отноше­ния к нему человека, зримо показывает эти типы. Вещи могут сливаться с человеком, подавлять его и окружать его как экспонаты кунсткамеры - это изобразил Гоголь. Чело­век может воспарить над ними, в высоты духа - это показал Достоевский. Единство духовного и телесного нарисовал Л.Толстой. Человек способен временно освободиться от власти вещей, подняться над ними, но нико­гда не сможет быть целиком от них свобод­ным, ни в минуту духовного взлета, ни в мо­мент смерти, - это показал Чехов. В произведениях Сервантеса, Дефо, Свифта, Бальзака, Золя были поставлены проблемы утилитарного и идеального отношения к вещи, проблемы вещного накопления, во­просы масштаба и соизмеримости предмета и человека, ценности простых вещей.

    Вещная стихия, всегда влиявшая на судьбы человечества, в наше время прио­брела такую силу, что не может уже быть оставлена в своей стихийности, но должна стать объектом пристального изучения и ру­ководительства разума.

    Необходимо коллективное размышление над современной предметной ситуацией. Нужна выработка общей стратегии вещного мироустроения, а для этого нужна филосо­фия предметного мира.

    Она должна охватить взором весь без­брежный океан вещей, который обтекает че­ловека.

    Эта философия должна быть и умозри­тельной и конкретно-прагматической вме­сте, направленной на кардинальные вопросы духа и сиюминутную жизнь во всей ее ме­лочной вещной сложности.

    Ее время пришло.