Тропою песен

Вяч.Вс.Иванов

ТРОПОЮ ПЕСЕН

Древнее наследие в языке и фольклоре

    На первых порах моих юношеских увле­чений филологией больше всего меня ма­нили загадочные языки, оставшиеся от глу­бокой древности. В Европе - это прежде всего баскский язык. В начале своих аспи­рантских занятий я разыскал на Большой Полянке жившего в тесной комнате, как все в первые послевоенные годы в Москве, эми­гранта из Испании - баска по происхожде­нию. Он был рад услышать, что меня зани­мает язык его раннего детства. Но сам он, повзрослев, старался, как и многие его това­рищи, перейти на испанский и в эмиграцию приехал испаноязычным. Он выразил готов­ность заняться со мной вместе баскским по школьному учебнику, но сказал, что ему бы пришлось учить его заново вместе со мной. Так я столкнулся с живым воплощением опасности, нависшей над языком, вероятно, хранящим в себе ключ к древнейшему про­шлому Европы. В последующие годы, когда франкисты продолжали ограничивать упо­требление баскского языка, мне случалось встречать в западных научных журналах ста­тьи о возможно близящейся смерти баск­ского языка[1]. Эти пророчества, к счастью, не сбылись. Мои коллеги в Тбилисском универ­ситете, где сравнительно недавно открыто отделение баскского языка (мой знакомый с Полянки вернулся на родину, и теперь за баскскими словами мне надо ехать дальше -в Тбилиси!), нередко путешествуют в Страну басков, где слышат баскскую речь и - что было почти невозможно при Франко - чи­тают баскские журналы и книги. У народ­ных поэтов-импровизаторов оживает устная народная словесность басков; теперь об этом пишут баскские писатели и ученые[2].

    Тем  временем все яснее становилось: баскский язык хранит память о речи тех, кто населял Европу в пятом - третьем тысячеле­тиях до новой эры. В ту пору вдоль всего за­падного побережья Европы, в том числе и Иберийского полуострова, сооружались огромные каменные обсерватории (вроде знаменитого Стоунхенджа), где следили за небесными светилами. На Иберийском полу­острове прибрежные области, в которых есть эти каменные сооружения, совпадают с зо­ной распространения древних географиче­ских названий, родственных баскским сло­вам. Давно уже на побережье никто не говорит на баскском языке, вероятно, про­должающем речь древних европейских мо­реходов, звездочетов и строителей первых обсерваторий. Этот язык оттеснен в горы, как нередко случалось и с другими древними языками (на Международном конгрессе лингвистов в Осло в 1957 году меня поразил норвежский ученый Моргенстьерке расска­зами о кафирских языках, которые он от­крыл в горах Нуристана: это удержавшийся в самых труднодоступных местах остаток одной из первых волн индоевропейских при­шельцев, остановленных на их пути в Индию три с лишним тысячи лет назад и сохранив­ших там свои языки и ранние верования, не­смотря на многократные нападения сперва мусульман, потом европейских колонизато­ров; в Этнографическом музее в Осло Мор­генстьерке показал мне привезенные им из Нуристана камни, которым поклоняются кафиры; они намекнули ему, что он может их украсть, потому что дарить их иноземцу - кощунство).

    Во время одной из первых поездок в Лат­вию в начале 50-х годов я старался разы­скать ливов, язык которых сохраняет след тех прибалтийско-финских племен, которые когда-то жили на территории Латвии. Почти все ливы обитали уже в одном только селе­нии - у входа в Рижский залив. Но благо­даря счастливой случайности и в Риге, где я читал взятый в библиотеке сборник записей ливских народных песен, мне удалось найти одного лива. Он решил вознаградить меня за внимание к исчезающему языку своих пред­ков. Так я оказался у замечательного ла­тышского композитора и собирателя фоль­клора Мелнгайлиса.

    Кажется, я один из последних, кто гово­рил с этим большим человеком незадолго до его смерти. Во всяком случае, недавно моло­дые рижские музыковеды специально интер­вьюировали меня по поводу этой встречи: о Мелнгайлисе именно в те годы, для него тя­желые, сравнительно мало известно.

    Для меня ощущение от встречи с Мелнгайлисом объединяется с воспоминаниями о латышском языковеде Эндзелине, создателе монументальных исследований о латышс­ком и родственных ему балтийских языках. Обоих великих людей отличала поглощен­ность своим делом, полное погружение в стихию латышского звучащего слова, песен­ной мелодии и речевых интонаций. Оттого и явное одиночество позднего возраста и внешняя их суровость (под стать готической сумрачности соборов Старой Риги) пропа­дали, когда они заговаривали на свои люби­мые темы. Летом 1953 года от Мелнгайлиса я услышал о важности завершения задачи собирания латышского песенно-музыкального фольклора, чему была посвящена вся его жизнь. Размеры репертуара этого фоль­клора огромны: речь идет о десятках, если не сотнях тысяч, песенных вариантов. В век, жестко навязывающий деревне новые усло­вия городской цивилизации (включая и сов­ременную стихию звучащего по радио и те­левидению слова), старый крестьянский фольклор всюду оказывается оттесненным. Но его еще рано заносить в Красную книгу, до тех пор пока есть такие собиратели-эн­тузиасты, как Мелнгайлис. Вот когда и их придется занести в Красную книгу - а ведь в каждом поколении и беззаветно преданных своему делу фольклористов, таких, каким был еще недавно у нас П.Г.Богатырев, ста­новится все меньше, - тогда и те песни, ко­торые еще поются сегодня, могут не дойти до слуха наших потомков.

    Латышскому фольклору повезло с соби­рателями. Латышские народные песни -дайны - начали записывать еще в XVIII веке, но грандиозное предприятие -запись всех тогда известных вариантов пе­сен - затеял и довел до конца Кришьянис Барон, 150-летие со для рождения которого было торжественно отмечено в 1985 году как национальный праздник. Оказалось, что сбе­реженное им наследство именно сейчас от­крывается латышской культуре во всей своей глубине.

    Дайна - чаще всего очень короткая песня. В ней обычно всего четыре строки, а если и больше, то ненамного. Но, как в древ­ней японской и классической китайской по­эзии, в немного строк вложено огромное со­держание, целая жизненная философия, взгляд на мир, который может увлечь совре­менного человека, несмотря на то (или по­тому именно?), что в нем можно прочесть и заветы, дошедшие до нас от седой древно­сти.

    К фольклору, как и к языку, можно под­ходить с двух разных точек зрения. Можно пробовать понять смысл народных песен (как и слов языка) для того относительно не­давнего времени, когда они записаны. Но есть и другая возможность: попытаться про­никнуть в изначальный смысл фольклорных образов, в ту древнюю мифологическую кар­тину мира, обломки которой сохранились в фольклорной традиции. Опыт современной науки говорит о плодотворности второго подхода: и в гуманитарных и в естественных науках больше всего нового ученые узнают, когда движутся от наблюдаемых явлений к прошлому, пытаясь восстановить путь разви­тия (как астрофизики реконструируют исто­рию Вселенной, сравнивая между собой раз­ные типы видимых нами сейчас звезд и галактик, а в молекулярной теории эволю­ции обнаруживается, что в клетке содер­жится рассказ о ее прошлом). Так и о древ­нейшей латышской мифологии и о ее ранних балтийских и еще более архаических индоевропейских истоках больше всего можно узнать, сравнивая латышские народ­ные песни с самыми древними образцами мифологической поэзии на индоевропейс­ких языках: древнеиндийском, древнегрече­ском, древних германских и других.

    В той древней картине мира, которая ча­стично еще сохранена в дайнах, важное ме­сто отведено близнечным или двоичным символам. Это не исключение, а подтверж­дение общего правила, которое всего отчет­ливее было выявлено известным нашим эт­нографом А.М.Золотаревым. В книге, из­данной около двадцати лет назад (но напи­санной еще до войны, во время которой автор погиб), он утверждал, что все древние мифологии дуалистичны, описывают мир с помощью парных (мы бы в духе современ­ной науки сказали - двоичных) и близнечных символов[3]. Предшественник Золотарева, замечательный английский этнолог Р.Хар-рис еще в начале века в книге, посвященной доказательству этой мысли, отвел целую главу божественным близнецам в латышс­ких дайнах. По их поводу он писал: «Очень удивительно, что так много из незапамят­ного прошлого могло сохраниться в фоль­клорных песнях»[4]. Латышская мифология -совсем не единственная, где божественные близнецы играют существенную роль. Но не­обычно то, как долго эти архаические об­разы сохраняются в живой фольклорной традиции. Поэтому-то дайны оказывается возможным и нужным сравнивать с такими древнейшими памятниками других индоев­ропейских языков, как древнеиндийские гимны «Ригведы», сложенные более трех ты­сяч лет назад.

    Что объединяет мифологию «Ригведы» и других архаических индоевропейских тради­ций с образами дайн? Прежде всего - два божественных близнеца, которые называ­ются «Сыновья бога» (Dieva deli) в дайнах, а в других индоевропейских языках - сыно­вьями бога Ясного Неба, имя которого (древ­неиндийское Dyaus, древнегреческое имя Зевса) родственно латышскому Dievs. Этот бог обычно назывался «бога Неба-отец» (из такого сочетания, сохраненного во многих языках, происходит, между прочим, и ла­тинское имя Юпитера). Он - отец прежде всего по отношению к двум божественным близнецам. Сравнительное индоевропейское языкознание доказывает, что имя этого бога является общеиндоевропейским, как и обо­значение его сыновей - божественных близ­нецов. Иначе говоря, уже пять или шесть ты­сяч лет назад существовало представление о них, продолжающееся и в традиции дайн.

    Почти четверть века назад была издана книга американского фольклориста Д.Уорда об индоевропейских божественных близне­цах[5]. Латышским дайнам в ней отведено большое место - наравне с гимнами «Ригведы», древнегреческими мифологическими текстами и древнегерманскими преданиями. Сравнение этих и других архаических индо­европейских традиций друг с другом под­твердило, что латышские песни, записанные на протяжении двух последних веков, сохра­няют сюжеты и образы не менее старинные, чем греческие поэтические тексты первого тысячелетия до новой эры и ведийские гимны, сложенные не позднее конца второго тысячелетия до новой эры. Народная память бережлива, в ней мы найдем крупицы мифов трехтысячелетней давности. Более того, сравнение всех этих и других им подобных текстов позволяет возвести их к общему пер­воисточнику - мифам о близнецах, некогда певшимся на общеиндоевропейском пра­языке[6], из которого происходят и балтийс­кие, и древнегреческий, и древнеиндийский. (А возраст этого праязыка не меньше чем че­тыре-пять тысяч лет до новой эры.) В дайнах сохранены и развиты и некоторые черты по­этической и музыкальной форм, которые, как мы теперь думаем, принадлежат к обще­индоевропейскому наследию. К той же голо­вокружительно далекой древности можно возвести и многие мотивы, связывающиеся с «Сыновьями бога»: их кони (кони - постоян­ный атрибут близнецов богов и в Индии, где этих близнецов даже называют по древнему названию лошади, asva, Ашвинами, и в Гре­ции, где близнецы - Диоскуры, буквально «дети Зевса», - изображаются в виде кон­ных изваяний); их ухаживание за «дочерью Солнца» (к имени этой дочери, между про­чим, восходит греческое имя Елена) и т.д.

    Как установила современная наука о мифе (в особенности благодаря французс­кому антропологу К.Леви-Стросу), в мифе (как и в древней поэзии) об одном и том же говорится двумя разными способами. Кроме образа сыновей бога в латышских дайнах со­хранился и другой символ, в древности рав­нозначный им: бог Юмис, воплощающий са­мую идею парности, или двоичности. Его имя происходит от древнего индоевропейс­кого названия близнеца. Но в дайнах - это сельскохозяйственное божество, участву­ющее в повседневной жизни. Недавно этот персонаж из дайн перешел в современную поэзию и оказался в ней уместен. Это сделал Имант Зиедонис - писатель, с основанием носящий звание народного поэта. Мне слу­чалось ездить с ним по удаленным селам и городам Латвии, и я убедился, как все хо­рошо его знают и советуются с ним о насущ­ных своих делах.

    В поэме о хлебе Иманта Зиедониса есть герой, пришедший в нее с полей, по кото­рым днем он бродит, а чаще бегает бегом - с весны до осени (а ночует и зимует он на поле под дерном или под грудой камней, где ино­гда ему случается проспать все лето - до уборки урожая). Раньше (до этой поэмы) мы знали о нем по латышским народным пес­ням. Это - Юмис, которому посвящено мно­жество дайн, часть из них послужила эпи­графами к поэме Зиедониса. Юмис принад­лежит мифу, и, чтобы его не обидеть, о нем нужно сказать и на языке науки о мифах. Но от других мифологических персонажей он отличается тем, что участвует в жизни кре­стьянина, живет на его поле, в его доме. Его приглашают жить в доме у крестьянина, обе­щая дать ему хлеба, пива, гороха. К нему об­ращаются запросто. Он и по виду мало отли­чается от крестьянина. Но и в поле, и в доме Юмис - главный, кто ведает урожаем. Без него хозяйство просто немыслимо. Но благо­даря Юмису оно само становится занятием мифологическим.

    Мифологические образы вырастают из языка и от него неотделимы. Что означает имя Юмиса? Слово, совпадающее с этим именем, обозначает в латышском языке двойные, сросшиеся друг с другом колосья и любой другой двойной плод растения - сдво­енное яблоко, двойной орешек, две сросши­еся картофелины. По латышским поверьям, такой двойной плод приносит крестьянину удачу и изобилие. Еще недавно, когда на поле находили сдвоенный колос, в честь этого колоса-Юмиса совершали особый об­ряд: надевали венок из двойных или послед­них снятых колосьев на хозяйку, потом ве­нок вешали на стену.

    Вера в магическую силу двойного плода распространена у разных народов. Среди сла­вян двойной колос - «спорыш» почитают бе­лорусы, а болгары называют двуколосый сте­бель «царем нивы». Природу этих поверий раскрыл еще семьдесят лет назад уже упоми­навшийся Р.Харрис. Он показал, что в са­мых различных местах земли двойной плод (в том числе и двойной колос) служит зна­ком близнецов: если замечен такой плод, значит, родятся близнецы (такая примета была и в Латвии). А близнецы приносят из­обилие, богатый урожай.

    Язык и здесь помогает нам лучше понять старую форму мифа. В глубокой древности то слово, из которого возникло латышское имя Юмиса и название сдвоенного плода, во всех индоевропейских языках обозначало близнеца. Особенно примечателен древнеин­дийский Яма. Ему посвящен особый гимн самого раннего сборника древнеиндийских священных песен - «Ригведы». Гимн пред­ставляет собой диалог Ямы с его сестрой Ями. Ями уговаривает Яму вступить с ней в брак. Яма отказывается.

    Древний миф содержит целую картину мира. Два близнеца воплощают два основ­ных начала мироздания. Зиедонис верно уловил основную мировоззренческую идею образа Юмиса, сохраняющую ценность и для современного человека. В своей поэме Имант Зиедонис проник в самую сердцевину близнечного мифа. Суть такого близнечного божества, как Юмис (и его древнего индоев­ропейского прообраза), состоит в объедине­нии двух разных символических начал мира: светлого и темного, черного и белого. Люди в древности уже умели мыслить так, как и современные люди; и они замечали те же основные свойства мира, которые знаем мы. Уже была своя «преднаука», построенная во многом как современная, но изложенная в поэтических и мифологических образах, - эту традицию и продолжают дайны. К числу таких проступающих в дайнах, как и в ми­фах, основных черт и человеческого мышле­ния, и мира в целом принадлежит наличие двух противоположных полюсов. Они могут символизироваться и двумя разными цве­тами и любыми другими противополож­ными друг другу признаками.

    Близнечные божества - древнеиндийс­кий Яма, латышский Юмис - замечательны были тем, что они эти два полюса в себе объ­единяли. Поэтому в этих образах мифологии по праву можно видеть высокое достижение первобытной преднауки. Сквозь эти образы как бы предчувствуется понимание такой картины мира, где частице противостоит ан­тичастица, материи - антиматерия. Двоичность мира в этом смысле объединяет мифо-поэтическую мысль дайн с самыми новыми физическими теориями.

    Латышский Юмис - божество прежде всего сельскохозяйственное. Поэтому по­люсы, которые соединяются в посвященных ему песнях, - это разные времена года и свя­занные с ними разные виды полевых работ. Юмис зимой спит или на поле, или в клети. Пробуждается он с началом весеннего сева (потом может опять заснуть - и проснется осенью). В разных Юмисах - ржаном, яч­менном, льняном - воплощаются различные виды занятий земледельца. В честь Юмиса пекут пироги из ржи, из ячменя, из белой пшеницы. А он дает в обмен земледельцу клети, полные ржи, ячменя, пшеницы. Везде от него зависит урожай и удача. Он обеспе­чивает изобилие. Дайны, посвященные Юмису, образуют цикл, где повествуется о его преследовании, о том, как его гонят по полю, загоняют в ригу и в клеть, наконец, о его смерти; как положено божеству, вопло­щающему плодородие, он возрождается с новым кругом сельскохозяйственных работ. Многое в этих дайнах кажется очень старым наследием, - похожие мотивы мы найдем в древнеиндийских, древнеиранских и древне-германских преданиях о боге-Близнеце.

    Заслуга Иманта Зиедониса и в том, что он проник в толщи этого сельскохозяйствен­ного мифологического эпоса, до сих пор жи­вущего в дайнах. Он собрал сохраненные в песнях «обломки древней правды», если вос­пользоваться словами Баратынского.

    Литература нашего века все больше пово­рачивается к мифу, ищет в нем путеводные знаки. В городской культуре это чаще всего - миф книжный, как Воланд и окру­жающая его нечисть у Булгакова, как алхи­мический миф у Маркеса. Но мы знаем и примеры глубокого и сознательного погру­жения в мир деревенских мифологических образов. Так, Блок изучал поэзию еще суще­ствовавших в его время крестьянских загово­ров и заклинаний, воссозданных и в его сти­хах и в поэзии следовавших за ним больших поэтов, таких, как Клюев.

    Латышская поэзия, быть может, в осо­бенно счастливом положении. Поэт все еще может слышать дайны, в которых продол­жено древнее мифологическое наследие. Юмис и в самом деле все еще бродит (а ино­гда и ездит на шестерке коней) по полям и дайнам, откуда его привел в свою поэму Имант Зиедонис.

    Благодаря дайнам самая далекая старина сопрягается с современностью, связывается с нами их «нитью», их «тропой», если вос­пользоваться образами Визмы Белшевица, замечательного латышского лирика. Читая современных латышских поэтов, даже са­мых урбанистических, как Я.Рокпелнис, я вижу оживающие у них слова или строки из дайн, с их характерным для фольклора при­страстием к уменьшительным формам (Ки-melini, kumeliti - Лошадки, лошадушки), или эти же слова, как у недавно от нас ушед­шего Вациетиса, остраняемые, становящие­ся необычными от нового соседства (...ku-meli veco zirg ... - ... лошадка, старая кляча...). Из дайн, из слов, чуть не затеряв­шихся в глухих деревнях, вырастают дивные стихи - и в этом больше всего видна совре­менность старого песенного наследия.

    Иной раз, когда перечитываешь дайны, нашему времени оказываются созвучными и те из них, которые всего ближе к самым древним известным нам поэтическим сочи­нениям.

    Меня изумляет сходство некоторых мыс­лей в дайнах и в древнейшей восточной по­эзии. Есть несколько вариантов дайн с почти одинаковыми двумя первыми строчками (два из них приведены в книге Иманта Зи­едониса «Мои народные песни»[7], но есть и другие, похожие):

   Kur, Dievi, tu paliksi,

    Kad mes visi nomirsim ...

    Где останешься ты, Боже,

    Если все мы здесь умрем?..[8]

    В продолжении этих вариантов дайн го­ворится о том, что некому будет прокормить бога', дать ему хлеб, обработать для него зе­млю. Мысль, в дайнах только намеченная, развита в нескольких ранних письменных памятниках самого древнего из индоевро­пейских языков - хеттского (древностью в три с половиной тысячи лет) - в Малой Азии. В этих хеттских текстах богам вну­шают, что для них опасно уничтожить лю­дей: некому будет кормить и поить самих бо­гов, живущих жертвоприношениями, им самим тогда пришлось бы взяться за труд зе­мледельцев. Поражает и то, как рано люди задумались над опасностью всеобщей ги­бели человечества, и то, как первоначальные попытки ее предотвратить связывались с древними обрядами жертвоприношений.

    Иногда сюжеты дайн современному чита­телю или слушателю сперва кажутся просто сказочными. Таков повторяющийся во мно­гих дайнах (относительно более простран­ных, чем другие) рассказ о путешествии в янтарную страну, откуда герой привозит янтар­ную девушку. В часто повторяющемся сокра­щенном варианте в дайне выражено только намерение героя поехать:

    Лошадку понукая,

    У матушки спрошу:

    Не ладно ли поехать

    В янтарную страну,

    Чтоб девушку оттуда

    С собою привезти?

    Всем хороши, всем хороши

    Страны янтарной девы,

    Да за одним лишь стало:

    Поедут неохотно.

    Есть и такие дайны, где рассказывается о самом путешествии. Оно становится воз­можным, когда море покрывается льдом:

    Ну и мороз, ну и мороз,

    Ну и морозец знатный!

    И морюшко замерзло

    До самой глубины.

    Теперь пора поехать

    В янтарную страну

    За девушкой янтарной,

    Чтоб привезти сюда.

    Я брату привезу домой

    Янтарную жену.

    Привезенная невеста брата всех его род­ных одаряет янтарными дарами:

   И янтарем блестят

    Дары моей невестки.

    Отцу она подарит

    Янтарную рубашку,

    А матери подарит

    Она платок янтарный,

    И брату полотенце,

    Что все из янтаря,

    А на сестру наденет

    Чулки из янтаря.

    Когда же дары получает сам герой, они начинают переливаться всеми оттенками:

   От девушки янтарной

    Янтарная одежда,

    Одежду положу

    Я в свой ларец янтарный.

    Блестит и блещет блеском

    Весь мой ларец янтарный:

    Когда восходит солнце,

    Сиянием сияет.

    Когда заходит солнце,

    Сверканием сверкает.

    Внимание современных исследователей дайн привлекли дайны, описывающие путе­шествие по ставшему морю, покрытому льдом. Эту подробность сопоставляют с ран­ними известиями о том, как и откуда везли янтарь древними янтарными торговыми пу­тями. Любопытно, что во многих вариантах дайн (как и в современном литературном ла­тышском языке) название янтаря, dzintars zi~ tars, имеет звуковую форму, характерную для куршского языка. Это ныне исчезнув­ший балтийский язык, родственный ла­тышскому и литовскому. Мы о нем знаем по многим заимствованиям, проникшим из куршского языка в латышский; недаром и одна из областей Латвии называется Кур­земе (буквально - Куршская земля). Когда курши смешались с близкими к ним по языку латышами, в латышском языке оста­лись следы исчезнувшего куршского. Оттого многие слова в латышских диалектах су­ществуют в двух формах: куршской (напри мер, dzintars) и собственно латышской (на­пример, zitars: с тем же значением -«янтарь»). То, как ученые «вычисляют» осо­бенности куршского языка по этим заим­ствованиям, иногда сравнивают с методами косвенного обнаружения планеты или звезды по ее воздействию на другие небес­ные тела. Пути проникновения куршского названия янтаря в латышские диалекты свя­зывают с теми же древними путями пере­возки и торговли янтарем, от которых, воз­можно, сохранился след и в дайнах. Янтарь везли далеко, янтарем платили и брачный выкуп за невесту в те далекие времена, когда браки были частью обмена между племе­нами.

    Две встречающиеся в дайнах приведен­ные формы названия янтаря - собственно латышская, dzintars, и куршская, zitars, - на поминают и более древнюю по своему звуча­нию латышскую диалектную (из Иле) форму говора gintars, и литовскую форму gintaras, где сохранено начальное мягкое балтийс­кое g, из которого позднее возникло и куршс-кое z и латышское dz; а русское (и вообще славянское) название янтаря сохраняет в произношении начальное и (и с последу­ющим гласным - пишется Я), видимо, тоже происходящее от того же начального соглас­ного; в похожей форме слово попало'и в вен­герский язык.

    Один из наших известных языковедов, чл.-корр. АН СССР О. Н. Трубачев, недавно предположил, что с названием янтаря связан и загадочный алатырь-камень в русском фольклоре. Кажется, что латышский язык позволяет дать подтверждение этой догадки: старое соединение слова dzintars со словом akmens (камень) когда-то в нем существо­вало, оттого оно проникло и в ливский язык, где есть форма dzintafakrims (с искажением звуков слова, как в русском алатырь).

    Как и алатырь-камень в русском фоль­клоре, янтарная страна латышских дайн со временем теряла всякую географическую ре­альность. О ней иногда пели не только по ве­селому поводу - свадебному, но и по мрач­ному, когда думали о смерти:

    Я умру в стране янтарной,

    Во садочке белых роз.

    Но вариант той же песни возвращает нас к определенной стране, связанной все с теми же старыми путями торговли янтарем:

    Я умру в стране немецкой.

    Приведенный пример лишь один из мно­гих, где видно, как в дайнах, пусть в преобра­женной поэтической форме, сказалось дале­кое прошлое народа. Фольклор хранит память о таких далеких событиях, до кото­рых историку трудно добраться.

    Несколько лет назад я попытался понять, каким языкам родствен древний малоазиатс­кий хеттский язык, на котором в III тысяче­летии до новой эры говорили в северной ча­сти Малой Азии до того, как туда попали индоевропейцы - хетты. Оказалось, что ближе всего к нему абхазский и адыгейский языки. А в фольклоре этих народов Запад­ного Кавказа до сих пор встречаются рас­сказы о том, что они пришли на Кавказ с юга несколько тысяч лет назад после потря­сений, вызвавших миграцию народов. Не приходится сомневаться в том, что и здесь фольклорный рассказ достоверен.

    Но больше всего меня поразило, что изу­чение фольклора позволяет проникнуть в са­мые глубинные пласты истории челове­чества. Не могу не сказать о мифе, герой которого - разоритель орлиных гнезд. Он уходит из дома на охоту, поднимается по де­реву вверх к гнезду орлицы, орлята пищат, на их голос прилетает орлица. Лучше и пол­нее всего этот миф, где герой получает от орлицы (или другого животного) драгоцен­ный дар - огонь, известен в обеих Америках. Леви-Строс в своем монументальном четырехтомном труде об индейских мифологиях высказал гипотезу, что этот миф о древней­шем индейском герое - добывателе огня, по­добном Прометею, был занесен в Америку первыми, кто в нее переселялся из Евразии. Иначе трудно объяснить совпадение его подробностей, рассказываемых индейцами джунглей Бразилии и их отдаленными родственниками, живущими в Скалистых го­рах в США. Как же я был изумлен, когда, за­нимаясь загадочным кетским языком, на ко­тором говорили всего несколько сот человек на Енисее, нашел те же подробности и в двух вариантах кетского мифа. Потом этот же миф всплыл и у других народов Западной Сибири. Еще позднее оказалось, что он был известен и Древнему Востоку. Изучая такие древнейшие мифы, как будто явственно ви­дишь следы ранних расселений человека по Старому и Новому Свету. Едва ли есть более надежный способ уяснить связи между теми культурами, которые сейчас кажутся никак друг с другом не связанными, и понять то единство древнего человечества, в котором убеждает и сравнение между собой разных семей языков. В этой области за последние тридцать лет благодаря нашему замечатель­ному ученому В.М.Иллич-Свитычу и его по­следователям сделано очень много. Но сами языки быстро исчезают.

    Наш век стал столетием агонии многих языков, особенно в Австралии, в Северной Америке и Северной Азии. Уходят и фоль­клорные тексты тех языков, на которых на­чинают говорить и писать по-новому. А в языке и в фольклоре - зеркало древнего взгляда на мир, который, как мы видели, не­редко и для нас не потерял интереса, зеркало древних путей переселений и контактов пле­мен, их истории. Каждый исчезающий язык, забываемая песня или миф уменьшают наши возможности понимания прошлого, особенно далекого, о котором ничего не ска­жут письменные источники: к нему можно прийти только тропой песен. Поэтому сохра­нить по возможности долго - а если нельзя их спасти, то предельно точно записать - языки и фольклорные тексты означает спа­сти от забвения память людей о своей исто­рии. Современная наука знает, что без исто­рии нельзя понять современность. Вытапты­вать память о прошлом, нарушать цельность традиционного культурно-исторического ок­ружения не менее опасно, чем вредить окру­жающей нас среде.