Трагедия Франции

ТРАГЕДИЯ ФРАНЦИИ

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

    Я прибыл в Америку 18 июля 1940 года. Всю войну я провел в рядах британской и французской армий, а затем 10 июня был послан в Лондон. Я имел несчастье присутствовать при трагических событиях в жизни Франции и Англии; я был знаком со многими людьми, стоявшими во главе правительств обеих стран и их армий. Естественно, американцы сразу забросали меня вопросами. Уже из первых разговоров с заокеанскими друзьями я понял, что даже самые доброжелательные из них находятся в плену выдумок и легенд. Мне казалось, что истина, как она ни прискорбна, несравненно менее опасна для моей родины, чем все эти россказни. Разумеется, я видел и знал далеко не все и не могу, да и не хочу писать историю недавних событий, но я могу рассказать о том, чему был свидетелем, и считаю это своим долгом. Я приложил все усилия, чтобы мое свидетельство получилось объективным и беспристрастным.

    Андре Моруа

 

I

Почему Франция и Англия были плохо подготовлены к войне?

 

    В конце 1935 года я был в Лондоне и однажды на обеде у леди Лесли встретился с Уинстоном Черчиллем, доводящимся этой даме племянником. Когда все встали  из-за стола, Черчилль взял меня под руку и увлек в маленькую гостиную.

     - Нынче, господин Моруа, - произнес он резко, - не время писать романы! Да! И не время писать биографии...

    Я взглянул на него с тревогой.

     - Теперь нужно только одно: писать каждый день по статье... И в каждой статье нужно на все лады повторять одно и то же: французская авиация, которая когда - то была лучшей в мире, неуклонно утрачивает мощь и занимает сегодня четвертое или пятое место... Немецкая авиация, которой прежде вовсе не существовало, вот-вот станет первой в мире... Всё... Больше ничего... Если вы будете кричать об этом во все горло и заставите французов слушать вас, вы окажете своей стране гораздо большую услугу, чем если будете описывать женскую любовь и мужское честолюбие.

    Я ответил, что, к сожалению, очень слабо разбираюсь в авиации и не имею никакого морального права высказывать о ней суждения, что, если я возьмусь не за свое дело, меня никто не станет слушать, поэтому лучше мне не следовать его совету и по-прежнему писать романы и биографии.

     - Напрасно, - ответил Черчилль своим уверенным, ироничным голосом, которому едва заметный акцент придавал особое своеобразие и неповторимое обаяние, - напрасно... В настоящее время единственная тема, которая должна по - настоящему волновать французов, - это опасность, которую представляет собой немецкая авиация... Ибо немецкие самолеты могут погубить вашу страну... Культура, литература - все это прекрасно, господин Моруа, но без поддержки силы культура обречена на гибель.

    Я не стал писать статьи, которых требовал от меня Уинстон Черчилль, и теперь горько сожалею об этом. Но беседа с ним произвела на меня сильное впечатление, и чувство тревоги долго не покидало меня. Не раз, разговаривая со сведущими людьми, я расспрашивал их о состоянии нашей авиации. И всегда получал уклончивые или откровенно пессимистические ответы.

     - Если начнется война, - сказал мне один полковник из Лиона, командир эскадрильи бомбардировщиков, - мы с моими ребятами будем стоять насмерть, но это ничего не изменит.

     - Почему? - спросил я.

     - Потому что нас очень мало, а самолеты наши давно устарели.

    В 1936 году положение стало еще более серьезным. Рабочие устраивали забастовки, занимали фабрики, правительство боялось решительных мер, чиновники из комиссий по приему готовой продукции осложняли дело бесконечной волокитой, и французская авиапромышленность практически бездействовала. В 1937 году Франция, как ни дико это звучит, выпускала всего тридцать самолетов в месяц, меж тем как Германия производила их больше тысячи!

    Если во Франции отношения рабочих и промышленников были отравлены постоянной враждой, то Германия, напротив, мобилизовала все силы на то, чтобы подготовиться к долгожданной войне и взять реванш за поражение 1918 года. Французы верили нелепым слухам о слабости нацистского режима. Это был типичный «wishful thinking»[1]. Все, кто знал положение дел в Германии - английский посол в Берлине сэр Эрик Фиппс, французский посол в Берлине Франсуа - Пенсе, - уже много лет твердили о надвигающейся опасности. Помню один их разговор, свидетелем которого мне довелось стать в 1937 году.

     - Отбросьте все иллюзии, - говорил Франсуа - Понсе, - Германия сильна, она это знает и не замедлит воспользоваться своей силой... У Франции и Великобритании есть две возможности, только две: либо бросить все дела и немедленно приступить к полному перевооружению, либо попытаться договориться с Германией.

    Я спросил:

     - Неужели это возможно? Неужели Германия захочет пойти на переговоры?

     - Германия, - саркастически ответил Франсуа - Понсе со своим обычным бесстрастным юмором, - Германия не хочет ничего и одновременно хочет всего... Германия хочет быть гибкой, иными словами, применяться к обстоятельствам... Те, кто стоит ныне во главе государства, любят впечатляющие зрелища, грандиозные символы... Вы хотите найти с ними общий язык? Постройте на каждом берегу Рейна по гигантской лестнице, соберите на одном берегу под знаменами со свастикой миллионы юных немцев, а на другом берегу под трехцветными знаменами миллионы юных французов; пусть они стройными рядами спускаются и поднимаются по ступенькам, а в это время на плоту посреди Рейна статный французский солдат встретится с Гитлером. В этом случае, если вдобавок ваша страна будет прекрасно вооружена, вам, пожалуй, удастся содействовать сближению Франции и Германии... Но если вы по-прежнему будете препираться с рейхом по поводу всяких крючкотворских мелочей и дипломатических тонкостей, на которые ему наплевать, если вы по-прежнему будете посылать ноты и произносить речи вместо того, чтобы выпускать самолеты и танки, то дело непременно дойдет до войны, и выиграть эту войну нам будет не под силу...

    Не один Франсуа - Понсе ясно осознавал возросшую мощь Германии. Дипломаты и политики многих стран, сравнивая расходы нацистов на вооружение с военным бюджетом Франции и Англии, неизбежно приходили к выводу, что соотношение сил в Европе скоро изменится, и многие из них заранее готовились к этому. Г-н Ларош, французский посол в Польше, часто говорил мне, что не чувствует себя вправе осуждать поляков за то, что начиная с 1936 года они шли на сближение с Германией.

     - Что поделаешь? - сказал он мне однажды. - Когда они поняли, что Германия перевооружается, а Франция и Англия не прилагают ни малейших усилий, чтобы это предотвратить, когда в марте 1936 года они увидели, как Гитлер, вероломно нарушив Локарнские договоры, вводит свои войска в Рейнскую область, а Франция не ударяет палец о палец, чтобы этому помешать, когда они услышали, как премьер - министр Франции, выступая по радио, говорит: «Я не потерплю, чтобы немецкие пушки угрожали Страсбургу», и с удивлением убедились, что за этими словами не последовало никаких действий, они утратили всякое доверие к нам... Польские руководители сказали мне: «Коль скоро вы не можете помешать перевооружению Германии, мы вынуждены встать на сторону немцев». Что и не замедлили осуществить... Таким образом мы потеряли доверие Польши, а вслед за ней от нас отвернулись Бельгия и Югославия.

    Англия несет не меньшую, если не большую ответственность, чем Франция, за этот дипломатический промах и за то, что Европа оказалась во власти Германии. Многие влиятельные представители британского общества толкали свою страну на путь неразумия и трусости. Банкиры Сити боялись потерять деньги, одолженные германским промышленникам, наивно рассчитывая вести дела со страной, которая на всех перекрестках кричит о своем намерении создать независимую экономику. Некоторые британские аристократы, напуганные большевиками, видели в нацизме средство предотвратить революцию. Либеральная интеллигенция со своей стороны проповедовала пацифизм любой ценой и одностороннее разоружение, которое вскоре нанесло самому либерализму смертоносный удар. Все это было как нельзя более на руку нацистам.

    Судя по тому, что французские и английские народные массы в 1938 году решительно выступали против войны, они в той или иной степени осознавали слабость своих государств. Ярче всего их позиция проявилась в реакции на Мюнхенское соглашение. Американское общественное мнение строго осуждало в ту пору Чемберлена и Даладье. Но в Соединенных Штатах не подозревали об истинном соотношении сил в Европе. Американцы плохо представляли себе состояние духа парижан и лондонцев, а между тем жители французской и английской столиц были лишены бомбоубежищ, противогазов, зенитных орудий и запуганы распространяемыми немецкой пропагандой страшными слухами об отравляющих газах и тысячекилограммовых бомбах, ударная волна от которых способна разрушить целые кварталы.

    Люди, которые бесстрашно сражались бы на переднем крае, будь новая война похожа на предыдущую, боялись войны в тылу, жертвами которой станут их жёны и дети. Поэтому Мюнхенское соглашение, казавшееся нью-йоркским политикам постыдным, было встречено парижанами и лондонцами с невероятным энтузиазмом. Они праздновали это дипломатическое отречение как победу. Один парижский муниципальный советник дошел до того, что предложил назвать одну из улиц французской столицы улицей 30 сентября, увековечив таким образом дату капитуляции.

    В ту пору я встретился в Париже с Невиллом Чемберленом, одним из главных участников переговоров. Судьба подшутила над мэром Бирмингема, председателем нескольких административных советов, привыкшим к контактам с деловыми людьми, которые, подобно ему, свято выполняют взятые на себя обязательства, - она столкнула его с рейхсканцлером, уверенным, что его долг - защищать интересы одной Германии, а соглашение с любой другой страной он вправе уважать лишь постольку, поскольку это выгодно немецкому народу. Невилл Чемберлен, англичанин до мозга костей, не имел до начала переговоров ни малейшего представления о том, что за человек Адольф Гитлер. Накануне визита британского премьер - министра в Берхтесгаден один из моих английских друзей сказал мне:

     - Чемберлен принимает Адольфа Гитлера за члена если не своей бирмингемской корпорации, то по крайней мере корпорации города Манчестера.

    Мой друг был прав.

    В ноябре 1938 года, через два месяца после своей встречи с фюрером, Чемберлен, беседуя с представителями министерства иностранных дел Франции на Кэ д'Орсе, описал, как его принимали в Берхтесгадене. Гитлер спросил: «Вы хотите говорить со мной один на один или при свидетелях?» «Один на один», - ответил Чемберлен.

    Тогда Гитлер повел его вместе с переводчиком, доктором Шмидтом, к себе в спальню. В этой маленькой комнатке из мебели была только железная кровать; на стене висело прекрасное полотно из мюнхенского музея (время от времени его меняли). Чемберлен был поражен нескончаемым потоком слов, лившимся из уст канцлера Германии, и невозможностью вставить хоть слово в ответ.

     - Когда я прибыл в Годесберг на вторую встречу, - продолжал Невилл Чемберлен, - фюрер был в таком приступе ярости, что беседа наша сразу потеряла всякий смысл... Каждые две минуты (разумеется, все это было подстроено специально) в комнату входил офицер и подавал фюреру срочное донесение. «Чехи убили еще двух немцев! - восклицал Гитлер, и лицо его становилось страшным. - Мы отомстим за пролитую кровь!.. Мы истребим чехов всех до единого!» Видя его гнев, подлинный ли, притворный, я сказал переводчику, что предпочитаю прервать беседу и вернуться в гостиницу. Поскольку она находилась на другом берегу Рейна, мне нужно было сесть на паром. Гитлер, продолжая неистовствовать, вышел вместе со мной на террасу. Внезапно он остановился на полуслове, выражение его лица мгновенно изменилось, и, глядя на текущую внизу реку, он с нежностью и чуть не со слезами в голосе произнес: «О, я в отчаянии, господин премьер - министр... Я так мечтал, чтобы вы полюбовались этим восхитительным видом... Но  из-за тумана ничего не видно...» Ни разу в жизни мне не приходилось видеть, чтобы человек так резко переходил от самой бешеной ярости к самому поэтическому восторгу.

    Один из сотрудников английского министерства иностранных дел, сопровождавший Чемберлена во время его визита в Германию, рассказывал мне, что премьер - министр, не привыкший к подобным выходкам, сохранил о встрече с фюрером тяжелое воспоминание и теперь, когда при нем произносят имя Гитлера, «кривится, как ребенок при виде касторки...». Но Чемберлен считал своим долгом предотвратить войну и не терял надежды на успех.

    Его поддерживало одобрение простых англичан и англичанок, французов и француженок. Тысячи крестьянок из разных уголков Франции слали ему письма с благодарностью за то, что он спас их страну от войны, их дома от бомб, их детей от смерти. Пожилые французские фермерши вязали ему митенки, чтобы, как говорилось в их написанных крупным, нетвердым старческим почерком письмах, «у него не мерзли руки, когда он будет летать на своем аэроплане». Все это бесконечно трогало миссис Невилл Чемберлен, женщину нежную и сентиментальную, и она поддерживала мужа в его миротворческих устремлениях.

    Однако в самой Англии после заключения Мюнхенского соглашения пацифизм утратил популярность.  из-за своей неподготовленности к войне англичанам пришлось проглотить мюнхенский сговор, но на поверку пилюля оказалась слишком горькой, а сделка - слишком позорной. Британская общественность хотела во что бы то ни стало застраховать себя впредь от подобных унижений, В январе 1939 года я выступал с лекциями в ряде городов Великобритании. Я убедился, что английская общественность настроена гораздо прогрессивнее, чем правительство. Правительство колебалось, не отваживаясь ввести воинскую повинность, - народ настоятельно требовал этого. Повсюду представители разных слоев общества повторяли одно и то же:

     - Нельзя допустить, чтобы это чудовище подчинило себе Европу; нам нужны сильная армия и мощная авиация.

    По возвращении в Париж я опубликовал статью, где писал, что в марте в Великобритании будет введена воинская повинность. Большинство моих французских друзей сказали мне на это, что я сошел с ума, что англичане никогда не введут воинскую повинность, поскольку она противоречит их традициям. Тем не менее в марте 1939 года воинская повинность была введена.

    Вступление немецких войск в Прагу оказалось для Невилла Чемберлена и других пацифистов тяжелым ударом. Британский премьер - министр был искренне и глубоко возмущен. Несмотря ни на что, он продолжал верить, что Гитлер никогда не посмеет аннексировать не принадлежащие Германии территории. Теперь он убедился в обратном и стал (хотя об этом мало кто знает) одним из самых непримиримых врагов Гитлера в Англии. Именно во власти душившего его гнева и возмущения он вопреки всем ожиданиям обещал Польше поддержку и помощь. В ту пору я находился в Соединенных Штатах. Я сразу подумал: «Значит, война». Ибо не могло быть никаких сомнений ни в том, что Германия будет продолжать свою захватническую политику и нападет на Польшу, ни в том, что Англия поступит так, как поступала испокон веков, то есть останется верной заключенному по всей форме договору.

    Внезапное возвращение к политике европейского сотрудничества не могло не привести Англию к сближению с Францией. В июне 1939 года общество «Франция - Великобритания» устроило в Париже торжественный прием, на котором присутствовали британский военный министр Хор - Белиша, французский министр иностранных дел Жорж Бонне и генерал Гамелен. Хор - Белиша заявил, что в случае, если начнется война, британские части поступят в распоряжение французского главнокомандующего и что он гордится правом называть генерала Гамелена «наш генерал Гамелен». Слова эти, которые Гамелен выслушал с непроницаемым лицом, были встречены долгими аплодисментами. После приема мы вместе с Хор - Белиша отправились на бал в польское посольство; британский министр хотел подчеркнуть своим появлением крепость уз, связующих Великобританию с Польшей.

    Праздник этот оставил в моей душе трагические воспоминания. Была прекрасная летняя ночь. В саду особняка де Саган, где размещалось польское посольство, серебрились в лунном свете белые мраморные сфинксы; оркестр играл вальсы Шопена, бенгальские огни рассыпались в небе сверкающим фейерверком. На траве красавицы в кринолинах (в том числе прелестные дочери немецкого посла) танцевали с польскими и французскими офицерами. Все мы понимали, что война не за горами, что первой жертвой ее станет Польша и что этот бал напоминает тот, который дал Веллингтон в Брюсселе накануне Ватерлоо. Светские люди с привычной небрежностью пили шампанское и перебрасывались ничего не значащими фразами. Кто - то говорил о круизе на «Пасте - ре», кто - то мечтал вслух о путешествии в Южную Америку.

    Через несколько дней, 14 июля, Хор - Белиша вместе с Уинстоном Черчиллем присутствовал на параде по случаю национального праздника Франции. То был последний счастливый день в жизни Парижа. Никогда еще французская армия не казалась такой блистательной. По площади проходили войска, составлявшие славу нашей армии: мотопехотные части, зуавы, морская пехота, Иностранный легион, гарнизон «линии Мажино». Уинстон Черчилль сиял. «Да благословит Бог французскую армию!» - повторял он. Мы еще не понимали в ту пору, что отвага солдат и офицеров, их военная подготовка и даже традиции лучших полков бессильны против новейшей военной техники. Колонны танков успокоили и воодушевили толпы народа, собравшиеся на Елисейских полях, но парижане не знали, что у немцев гораздо больше танков, чем у нас, а броня этих танков так крепка, что наши пушки не могут ее пробить.

    В полдень Хор - Белиша вместе со своим адъютантом заехал ко мне в Нейи. Он рассказал о трудностях, с которыми сталкивается, пытаясь модернизировать британскую армию.

     - Воинская повинность - это прекрасно, но на сегодняшний день она существует скорее на словах, чем на деле... Я не могу призвать в армию всех мужчин призывного возраста, потому что у меня не хватит ни обмундирования, ни офицеров.

     - А те, кто участвовал в прошлой войне? - спросил я.

     - Они не знакомы с новым оружием.

     - А если война начнется завтра, сколько дивизий вы сможете предоставить в наше распоряжение?

     - Сразу?.. Не больше шести.

    Эта цифра привела меня в ужас. Я испугался еще сильнее, когда немного погодя узнал, что наш генштаб просит у Англии на все время войны на Европейском континенте всего тридцать две дивизии. Я вспомнил, что в 1918 году на нашей стороне выступало до восьмидесяти пяти британских дивизий, кроме того, нашими союзниками в то время были американцы, русские, итальянцы, японцы и, несмотря на все это, мы выиграли войну с огромным трудом. Тут было отчего встревожиться.

    Сходного мнения придерживался тогдашний министр иностранных дел Жорж Бонне. Я слышал от него такой рассказ:

     - За несколько дней до начала войны, в конце августа 1939 года, я вызвал к себе в кабинет двух военачальников, ответственных за состояние нашей армии и авиации. Я сказал, что дело идет к войне и что, если Польша не согласится на уступки, война эта начнется в самое ближайшее время. Тем не менее, добавил я, если вы, командующие нашей армией и военно-воздушным флотом, заверите меня, что у нас нет никакой надежды на победу, то я потребую, чтобы поляки отдали немцам Данциг и «польский коридор»... Конечно, хорошего в этом мало. Скажут, что я предал Польшу, так же как раньше предал Чехословакию... Но я готов на все, лишь бы не допустить разгрома моей родной страны, тем более что за ним неизбежно последует разгром Польши... Главное, не думайте, что я строю какие-нибудь иллюзии относительно намерений Германии. Германия уже целых семь лет готовится к войне и, если ей не удастся добиться европейского владычества простыми угрозами, рано или поздно развяжет ее... Но нам выгодно отсрочить этот момент и выиграть время, необходимое для перевооружения нашей армии, - полгода, год... Поэтому я обращаюсь к вам как к стратегам и спрашиваю: «Назрела ли необходимость требовать от Польши уступок?..» Оба ответили, что с военной точки зрения нет ни малейшего смысла тянуть время, поскольку германская армия сумеет использовать отсрочку не хуже, чем мы... Что я мог сделать в таких условиях?

    Тем не менее Бонне предпринял последнюю попытку. 31 августа в 13 часов Франсуа - Понсе, в ту пору французский посол в Риме, сообщил ему по телефону, что граф Чиано предлагает созвать конференцию для решения польского вопроса и прочих спорных проблем. Жорж Бонне не сомневался в искренности намерений графа Чиано. Италия не была готова к войне; по договору с Германией она могла не начинать военных действий еще три года; итальянская общественность выступала за мир; ходили слухи, что последняя встреча графа Чиано с Риббентропом прошла довольно напряженно. Конференция дала бы Италии возможность мирным путем удовлетворить большую часть своих требований. Казалось бы, в данном случае ее интересы совпадали с интересами Франции и Англии. Бонне решил сделать все возможное для созыва конференции. Он пришел к Даладье, ввел его в курс дела и сказал:

     - Сегодня в шесть вечера состоится заседание совета министров; я выступлю за то, чтобы принять предложение итальянцев. Прошу вас поддержать меня... Этим мы поставим Германию перед свершившимся фактом.

    Даладье обещал свою помощь. Однако Бонне слишком хорошо знал характер премьер - министра - человека честного и горячо любящего родину, но легко меняющего свои убеждения, непостоянного, безвольного и идущего на поводу у первого встречного. Всю вторую половину дня Бонне не находил себе места, и недаром: на заседании совета министров Даладье не только не поддержал его, но, наоборот, выступил против созыва конференции. Предложение итальянцев не было отвергнуто окончательно, но совет решил подождать до окончания переговоров между Польшей и Германией. Официальное коммюнике, обнародованное в девять вечера, ограничилось указанием на то, что «совет министров единодушно высказался за неукоснительное исполнение Францией своего долга». А 1 сентября на рассвете немецкие войска вступили в Польшу.

    На следующий день в 14 часов 15 минут в кабинете министра иностранных дел на Кэ д'Орсе раздался телефонный звонок. Бонне снял трубку и с изумлением услышал: «Говорит граф Чиано. У меня в кабинете находятся сейчас г-н Франсуа - Пенсе и сэр Перси Лоррен... Я полагаю, что еще не поздно вернуться к идее конференции...»

    Жорж Бонне пообещал графу Чиано до полудня следующего дня не предъявлять Германии ультиматум.

    Затем произошел любопытный эпизод, суть которого, как мне кажется, по сей день до конца не ясна. Известно, что французское правительство выполнило обещание, данное Жоржем Бонне графу Чиано, и предъявило Германии ультиматум лишь 3 сентября в полдень, а война была объявлена в тот же день в пять часов вечера. Англия же объявила Германии войну в одиннадцать утра. Вот как объяснил мне этот странный ход событий Жорж Бонне.

    В 1939 году английская общественность была настроена совсем не так, как во времена Мюнхенского соглашения, и не желала идти ни на какие уступки. Во время парламентских каникул депутаты встретились со своими избирателями и были поражены необычайной решимостью всего народа. Англичане были убеждены, что война неизбежна, и считали, что чем скорее она начнется, тем лучше. Находясь под сильным впечатлением увиденного и услышанного в своих округах, депутаты не могли допустить, чтобы Чемберлен проявил такую же мягкотелость, как прошлым летом. В результате 3 сентября в девять часов утра лорд Галифакс позвонил Жоржу Бонне и сказал:

     - Мне известны причины, по которым вы не можете предъявить ультиматум раньше полудня, но мы не давали графу Чиано подобных обещаний и считаем своим долгом предъявить ультиматум немедленно... Палата общин соберется сегодня в полдень, и, если премьер - министр до этого времени не выполнит своих обязательств по отношению к Польше, ему несдобровать.

    Вот почему две союзнические державы объявили Германии войну с интервалом в шесть часов.

    Так 3 сентября 1939 года началась война, к которой Германия готовилась уже давно, а Англия и Франция не готовились вовсе, причем Германия с поразительной ловкостью вынудила эти державы первыми объявить ей войну. Сегодня можно утверждать, что в этой войне Франция была обречена на поражение с самого первого дня. Она была обречена на поражение, потому что у нее было мало самолетов, мало танков, мало зенитных и противотанковых орудий и мало военных заводов. Она была обречена на поражение, потому что союзники ее располагали крошечной армией и не могли быстро мобилизовать свои огромные резервы оружия и живой силы.

    В беседе со мной, о которой я упоминал в начале этой главы, Уинстон Черчилль привел одно образное сравнение, которое надолго запало мне в душу. Когда я спросил его, почему после нападения итальянцев на Абиссинию Англия так и не применила к Италии ни экономических, ни финансовых санкций, он ответил мне вопросом на вопрос:

     - Вы когда-нибудь наблюдали за поведением омаров?

    Я ответил, что мое внимание привлекали, как правило, иные проблемы.

     - В таком случае при первой же возможности понаблюдайте за этими ракообразными... - сказал он. - Это крайне поучительно... В определенные периоды своей жизни - периоды линьки - омары утрачивают защитный панцирь. Тогда даже самые отважные из них прячутся в расселину скалы и там терпеливо ждут, пока у них вырастет новый панцирь... Как только новая броня затвердевает, они покидают свое убежище и вновь превращаются в бойцов, хозяев подводных глубин... По вине неосмотрительных и трусливых министров Англия лишилась панциря; нам надо подождать, пока у нас вырастет новая броня.

    К сожалению, обстоятельства заставили Францию и Англию раньше времени покинуть свои убежища и вступить в бой с опаснейшим из противников без защитного панциря.

 

II

Почему мы так плохо использовали первые восемь месяцев войны?

 

    В начале октября 1939 года, через некоторое время после прибытия во Францию первых английских подразделений, я получил от Военного совета британской армии письмо с приглашением занять должность French Official Eye - Witness[2] при генштабе этой армии. В мои обязанности входило следить за ходом военных действий и обеспечивать контакт между британскими войсками и французским населением, используя при этом все возможные средства, как то: статьи, лекции, выступления по радио.

    В 1914 - 1918 годах я служил офицером связи при британской армии и сохранил самые лучшие воспоминания о своих английских и шотландских однополчанах; я описал их в своей первой книге; естественно, меня тронуло это теплое и доброжелательное письмо. Будучи офицером запаса французской армии, я передал его своему командованию и сразу же получил приказ дать согласие. И вот в военной форме с погонами лейтенанта (это звание я получил еще в 1918 году) я отправился в Аррас и явился к главнокомандующему лорду Торту.

    Штаб - квартира генерала Горта располагалась в замке Абарк неподалеку от Арраса. Меня приняли его адъютанты: блистательный шотландец из старинного рода Гордонов в клетчатой юбке и гольфах, вооруженный великолепным кинжалом с серебряной рукоятью, и обходительный лорд Мюнстер, побочный потомок Вильгельма IV Английского. В небольшой приемной они угостили меня крепким коктейлем со странным вкусом под названием «Абаркский ужас», а потом сказали:

     - Теперь пойдемте к шефу.

    Более скромного кабинета, чем кабинет Горта, нельзя себе и представить. На приколотой кнопками к двери бумажке было кое - как нацарапано: «Office of the C. - in - C.»[3]. Мебели в комнате не было вовсе. Письменным столом главнокомандующему служила доска, положенная на два некрашеных чурбака. Он добровольно отказался от удобств, считая, что командир должен жить в таких же условиях, как и его подчиненные. Лорд был человеком очень подвижным и большим любителем спорта. Во время войны единственным развлечением ему служила ходьба. На рассвете его можно было встретить на грязных аррасских дорогах: в красной с золотом фуражке, согнув руки в локтях, вытянув шею, он мчался вперед сквозь непогоду, а за ним едва поспевал взмыленный адъютант.

    Гордон рассказал мне, как однажды шеф взял его с собой в Париж, где в отеле «Крийон» должно было состояться совещание с генералом Гамеленом. Гордон уже предвкушал приятный вечер. Но после ужина лорд Горт сказал ему: «А теперь пройдемся».

    После чего генерал и его несчастный адъютант в быстром темпе, согнув руки в локтях и вытянув шею, устремились по улице Риволи и набережным, сделали три огромных круга вокруг Лувра и только после этого отправились спать.

    Горт с самого начала поразил меня своей моложавостью, бодростью и подвижностью. Хор - Белиша недавно омолодил командный состав британской армии; на мой взгляд, это было мудрое решение. Мы быстро и легко нашли с Гортом общий язык. Вначале разговор зашел о планах Гитлера...

     - Начнет ли он с нападения на Бельгию?..

     - Полагаю, да, - сказал Горт, - ничего другого ему не остается... Как сказал ваш маршал Фош: «На войне делаешь что можешь, исходя из того, что у тебя есть...» Хотя мне не совсем понятно, как Гитлер собирается наступать зимой, по этой фландрской грязи... А если еще несколько месяцев не будет боев, наши солдаты, боюсь, начнут киснуть... Когда темнеет в четыре часа, мало радости сидеть при свечке в сыром сарае...

     - Но ведь мы же сидели в блиндажах и окопах в 1914 году...

     - Тогда все было по - другому: перед нами был враг, грозивший нам оккупацией... А сейчас наши части стоят перед Лиллем и Дуэ (Он резко поднялся, чтобы показать мне на карте линию укреплений.) Впереди только Бельгия, нейтральная страна... В таких условиях нелегко поддерживать боевой дух армии... Нет, если нам еще долго придется сидеть сложа руки, необходимо чем - то занять людей... Лорд Нуффилд предлагает радио, но это очень сложно... Приемники, которые включаются в сеть, не подходят, потому что в расположении частей нет электричества... Значит, нужны приемники, работающие на батарейках... Но батарейки быстро садятся... Я уже приказал снарядить несколько машин, которые будут объезжать подразделения и производить замену батареек.

    Затем он описал мне линии укреплений, которые немцы, по сведениям Интеллидженс сервис, строят в Польше, готовясь к войне с русскими. В ту пору многие еще всерьез - и, как оказалось, совершенно напрасно - надеялись, что эти два народа недолго проживут в мире. Потом речь зашла о моих будущих обязанностях.

     - Я хотел бы, - сказал он, - чтобы вы как можно больше рассказывали французским солдатам о наших солдатах, а нашим - о французских... Кроме того, хорошо бы устраивать встречи... Вчера мои уланы обедали у ваших кирасиров... Это замечательно... Я сам часто бываю у генерала Жиро, командующего вашей седьмой армией, - она стоит слева от меня. Жиро - настоящий солдат.

    Поскольку я уже докурил сигарету, которой он меня угостил, и она жгла мне пальцы, я поискал глазами пепельницу.

     - Бросайте прямо на пол, - сказал мне генерал.

    Из принципиальных соображений он не терпел в походной обстановке лишних предметов и обходился без пепельницы.

 

 

    На следующий день я отправился на передний край. Как и говорил Горт, впереди были только пограничные заставы да бельгийские жандармы, но в случае немецкого вторжения в Бельгию здесь со дня на день могли завязаться ожесточенные бои. Незащищенность наших передовых позиций ужаснула меня.

    Я часто слышал о том, что «линия Мажино» кончается в районе Монмеди, однако я наивно полагал, что вдоль бельгийской границы ее продолжает цепь пусть менее совершенных, но все-таки вполне надежных укреплений. При виде того жалкого кордона, что должен был защитить нас от противника на этом участке фронта, я испытал одно из самых сильных и тяжелых потрясений в моей жизни.

    Что предстало моим глазам в октябре 1939 года в районе Лилля? На расстоянии одного - двух километров друг от друга там и сям были разбросаны небольшие бетонные доты, окруженные колючей проволокой. В каждом из них размещалось по взводу британских солдат: пять - шесть человек с капралом или сержантом во главе. У каждого взвода был перископ для наблюдения за окрестностями, станковый пулемет и ручной пулемет Брена. Кроме того, на каждый взвод полагалось одно противотанковое орудие, но отведенные для них места пока пустовали. Сами орудия были, по - видимому, еще в пути.

    Между укреплениями тянулся неглубокий и наполовину обвалившийся противотанковый ров. Позади него английские солдаты рыли траншеи и оборудовали опорные пункты. Но глинистая фландрская почва и непролазная осенняя грязь сводили на нет все их усилия. Стоило бедным солдатам вырыть яму глубиною в несколько футов, как она тут же наполнялась водой. Люди проявляли чудеса изобретательности, чтобы осушить это бесконечное болото: они сооружали по краям рвов насыпи, укрепляли их дерном и досками. Все было напрасно. Английские военные корреспонденты, в большинстве своем прошедшие, как и я, войну 1914 года, относились к этим укреплениям весьма скептически.

     - Если это и есть наши оборонительные рубежи, то да спасет нас Господь! Оружие противника сейчас в десять раз мощнее, чем в четырнадцатом году, а наша оборона - в десять раз слабее!

    Беднягам журналистам, привыкшим честно высказывать свое мнение, приходилось нелегко: безжалостная цензура принуждала их не только молчать о своих тревогах, но и вселять в читателей надежду.

    Офицеры старались смотреть на вещи не так мрачно и не давать воли своему пессимизму. Один из них, показав мне на жалкую канаву, которую с трудом рыли его солдаты, сказал извиняющимся тоном:

     - Конечно, танк этим не остановишь... Но перед нами густой лес, и надо надеяться, что на нашем участке танки не появятся...

    Тем не менее следует признать, что за последующие несколько недель британские и французские инженерные войска проделали большую работу. Позади первой линии блокгаузов их отряды усердно принялись возводить другие бетонные укрепления. Почти повсюду в полях высились остовы будущих дотов, а опытные каменщики, прибывшие из Англии, месили раствор. Все эти укрепления, особенно на французском участке фронта близ Мобежа, были великолепно замаскированы. Многие из них казались на первый взгляд безобидными домами или сараями. Командование возлагало на них большие надежды.

    Во французской армии в ту пору пользовалась огромной популярностью книга генерала Шовино «Возможно ли в наши дни вторжение?». Этот генерал, профессор Военной школы, утверждал, что бетонные доты делают оккупацию практически невозможной. «Подобные сооружения, - писал он, - могут быть построены в такой короткий срок, что, пока противник занимает один оборонительный рубеж, обороняющаяся сторона успевает построить другой...» Автор книги забыл о двух вещах: во - первых, о возможности существования новых средств нападения, а во - вторых, о том, что противник может прорвать оборону и подойти к бетонированным укреплениям с тыла. Именно так и случилось: немцы и не думали атаковать эту линию, которую в течение всей холодной и дождливой зимы мужественно возводили французские и английские солдаты, с фронта.

    Впрочем, большинство военных специалистов в отличие от генерала Горта вообще не считали возможным нападение немцев на Бельгию. «Зачем Германии наживать себе лишнего врага в лице многочисленной и прекрасно вооруженной бельгийской армии?» - писали они. А так как, по их словам, прорвать «линию Мажино» было практически невозможно, «у Гитлера, - утверждали они, - остаются лишь два плацдарма для нападения на нас - Голландия и Румыния, однако оба варианта маловероятны, поскольку Роттердам - это последнее легкое Германии, а Румыния и так отдает рейху всю свою нефть...». Отсюда делался вывод, что летом 1940 года Германия не предпримет никаких наступательных действий, а между тем время будет «работать на нас» и еще через год «превосходство в воздухе окажется на нашей стороне», а в 1942 году мы произведем столько пушек и танков, что сможем сами перейти в наступление и атаковать «линию Зигфрида». Сознаюсь, я и сам не раз грешил подобными рассуждениями, которые в ту пору можно было услышать в любой офицерской столовой.

    Гитлер сказал о нас: «Я сгною их армию», и долгое зимнее бездействие помогло ему добиться своей цели. Люди устали, им надоело копаться в грязи и рыть под дождем окопы, меж тем как о противнике нет ни слуху ни духу. Командование могло, более того, было обязано по очереди отзывать дивизии с переднего края для тщательной подготовки к войне совершенно нового типа, войне страшной. Необходимо было учесть опыт польской кампании. Но боевой дух настолько упал, что генералы проявляли щепетильность, уместную только в мирное время. Помню, я спросил одного из них, почему он не учит пехотинцев отражать атаки немецких танков с огнеметами и пикирующих бомбардировщиков.

     - Если они впервые столкнутся с этими средствами нападения на поле боя, они перепугаются до смерти... - сказал я. - Напротив, привыкнув к подобным зрелищам, они будут чувствовать себя увереннее.

     - Вы правы, - ответил он, - я и сам не раз докладывал об этом командованию... Но мне ответили, что гражданские власти против учений, поскольку танковые маневры могут попортить посевы...

    Похоже, что в тылу все и думать забыли об угрозе нападения противника - там всех беспокоила лишь угроза скуки. В начале войны солдатам не хватало одеял, теплой одежды, обуви, и в стране были созданы благотворительные организации: «Посылки для фронта», «Сигареты для фронта». Очень скоро солдат забросали посылками и подарками.

     - При всем моем желании, - степенно объяснял мне один английский солдат, - я не могу выкурить в день двести Сигарет!

    Тогда цвет парижского и лондонского общества основал новые организации: «Книги для фронта», «Радио для фронта», «Досуг для фронта», «Мюзик-холл для фронта», «Спорт для фронта», «Искусство для фронта», «Театр для фронта». Одна остроумная женщина, встревоженная столь легкомысленным отношением к серьезным вещам, говорила, что ей хочется организовать общество «Война для фронта». Она была права, но подобные речи не встречали поддержки.

    По британскому участку фронта в сопровождении офицеров торжественно разъезжали в военных машинах «концертные бригады», состоявшие из знаменитых актеров и очаровательных герлз. Морис Шевалье пел свои прелестные песенки перед солдатами и офицерами обеих армий. Его появление в Аррасе наделало гораздо больше шума, чем приезд президента Лебрена. Ему устроили овацию. «Морис, «Валентину»!» - кричали французы; «Морис, «The Rain Drop!»[4]», - орали англичане. За кулисами певца осаждали любители автографов: «Maurice; it's for my kids... I'm a papa, you know...»[5]. На прощание Шевалье говорил солдатам: «God bless you, boys...»[6].

    Все это было очень мило и вполне безобидно, но никак нельзя было назвать это действенной подготовкой к войне. В ту пору, когда страна, стоя на пороге одной из самых трагических эпох своего существования, получила несколько недель отсрочки и возможность хоть отчасти исправить прежние ошибки, укрепить оборонительные рубежи, обучить солдат, французы и англичане за редким исключением продолжали вести на фронте жизнь тыловых чиновников, подчиняющихся различным бюрократическим формальностям.

    В том самом Аррасе, где служил я, были расквартированы несколько тысяч французских ополченцев, старых солдат, неизвестно для чего мобилизованных и никому не нужных. Офицеры за неимением лучшего приказывали им разбивать огороды, разводить домашнюю птицу, свиней и кроликов. Слов нет, занятия вполне достойные - однако гораздо полезнее было бы, пожалуй, укреплять Аррас и возводить оборонительные рубежи вдоль Скарпы. Один мой приятель майор попытался заговорить об этом с генералом, но получил от ворот поворот.

     - Оборонительные рубежи вдоль Скарпы! Да противник ни в коем случае не продвинется так глубоко. Вы пораженец! Делайте, что вам приказано.

    После пары попыток такого рода даже самые ревностные командиры предпочитали помалкивать. Солдаты бездельничали, ели до отвала и жирели. С наступлением вечера «томми» садились писать женам и sweethearts[7] длиннейшие письма. Офицеры едва справлялись с чудовищным потоком посланий: не успевал бедняга капитан одолеть одну груду конвертов, как перед ним вырастала другая. Словно забыв о том, что от их умения и мужества зависит, быть или не быть миру свободным, солдаты до бесконечности пережевывали в письмах мелкие семейные ссоры. Гитлер исполнил свое обещание: он сгноил нашу армию.

    И все же ему не удалось сгноить ее полностью. Кое-где над морем пошлости возвышались, не давая мелочам обыденщины поглотить себя, островки героизма. В конце декабря я провел несколько дней на «линии Мажино». Вернулся я в большом воодушевлении. Эта сотворенная руками человека горная цепь, ощетинившаяся пушками и непроницаемая для газов, оставила в моей душе удивительное, хотя, быть может,  необоснованное, ощущение надежности: я любовался защитниками этой крепости.

    Почти все они были местные, родом из Лотарингии, и еще в мирное время каждое воскресенье бывали на оборонительных рубежах. Я видел там молоденьких лейтенантов, адвокатов и инженеров из Меца, которые вот уже лет восемь проводили все свои уик - энды на «линии Мажино», составляя таблицы стрельбы. Благодаря их неутомимому труду батареи получили возможность стрелять с поразительной точностью. У наблюдателей, находящихся в укрытиях перед дотами, имелись карты местности, разделенные на нумерованные сектора. Предположим, они замечали противника в квадрате 248 - В - им достаточно было сообщить номер сектора по телефону, чтобы десять секунд спустя на этот сектор обрушился шквал пуль и снарядов.

    Я подумал, что всей нашей армии стоило бы взять пример с этих юношей, верящих в свое оружие, преданных своему экипажу (каждый гарнизон считал себя экипажем корабля). Я не раскаиваюсь ни в своем тогдашнем воодушевлении, ни в своих похвалах этим молодым людям. Я и сейчас продолжаю считать, что их самоотверженность и патриотизм достойны восхищения. Не их вина, что впоследствии немцы так быстро прорвали нашу оборону. Ведь они подошли к «линии Мажино» с тыла. Эта катастрофа ставит под сомнение мудрость государственных деятелей, израсходовавших на постройку такой несовершенной и недостаточно протяженной линии укреплений суммы, достаточные для содержания громадной действующей армии; однако она никоим образом не ставит под сомнение рвение и честь солдат и офицеров.

    Немало замечательных бойцов встречал я по всей линии, особенно в моторизованных дивизиях Кавалерийского корпуса. Помню, например, смотр драгунского полка. Ах, что там были за красавцы! Они шли, чеканя шаг, дружно поворачивая голову влево, в сторону генерала, пожирая его юными горящими глазами, и отдавали честь, резко прищелкнув каблуками... Право, такой выправки не было даже у гренадеров Старой гвардии.

    И все же умудренных опытом генералов не покидали мрачные предчувствия. Командующий одной североафриканской дивизией признался мне, что, будь его воля, он пошел бы на уступки ради заключения мира.

     - Немецкая армия во много раз превосходит нашу численностью, а о боевой технике и говорить нечего. Битва будет слишком неравной. Мои солдаты не уступают противнику в мужестве, но без противотанковых орудий им не отразить удары бронетанковых дивизий; они грудью встанут на защиту Франции, но что толку в этом самопожертвовании?..

    Даже генерал Жиро, известный своей отвагой и не боящийся риска, полагал, что мы не сможем перейти в наступление раньше 1941 года.

     - Это досадно, но ведь мы нищие... Особенно нам недостает авиации! Знаете, сколько у меня, командующего армией, самолетов? Восемь!.. Всего-навсего восемь... Есть еще, конечно, Британский воздушный флот - у них отличные машины, но, чтобы послать английский самолет в разведку, я должен попросить об этом генерала Жоржа, который, в свою очередь, попросит об этом генерала Гамелена, тот - маршала Баррата, а маршал Баррат - вице - маршала Блаунта, который наконец пошлет самолет в разведку, хотя в этом скорее всего уже не будет нужды...

     - А если немцы первыми начнут наступление, генерал?.. Если они войдут в Бельгию?

     - Тогда мы будем сражаться в этом году, но нам придется туго.

 

 

    Почему наши заводы так плохо использовали восьмимесячную отсрочку, которую дали нам немцы? Тому было несколько причин.

    Во-первых, перевод заводов на выпуск военной продукции совершался крайне неумело. Высококвалифицированные рабочие были мобилизованы и вместо того, чтобы собирать самолеты и лить пушки, мели дворы да чистили картошку в захолустных казармах. Потребовались недели, месяцы, чтобы разыскать их и вернуть на свое место. В результате персонал заводов Рено, где в мирное время трудилось более тридцати тысяч человек, с началом войны сократился до шести - восьми - тысяч, А ведь на эти заводы была возложена огромная задача по выпуску танков и грузовиков. Ну не абсурд ли это?

    Во-вторых, инженеры и финансисты планировали экономику страны исходя из того, что новая война будет вестись теми же средствами, что и предыдущая, и продлится четыре - пять лет. В результате во Франции возводились корпуса заводов, которые должны были вступить в строй в 1941, а то и в 1942 году. Имеющаяся на заводах техника оставляла желать лучшего, но зато была под рукой, предприниматели же выписывали станки более совершенной конструкции из Соединенных Штатов, хотя гораздо уместнее было бы покупать у этой страны танки и моторы для самолетов. По той же причине английские и французские финансисты, планируя военный бюджет, старались экономить доллары и золото, чтобы их хватило на четыре - пять лет. Крупные американские заводы, которые вовремя могли бы предоставить нашим армиям необходимое вооружение, не получали от нас заказов. «Орудия, изготовленные во Франции, обойдутся дешевле», - думали у нас. Экономия обошлась нам дорого -  из-за нее мы проиграли войну.

    В-третьих, военные планы также были рассчитаны не на ту войну, которая имела место в действительности. Генштаб намеревался долго и тщательно готовить наступление на «линию Зигфрида». Штабисты с изумительной точностью подсчитали, сколько понадобится для этой операции орудий тяжелой артиллерии, и заказали эти орудия, меж тем как позаботиться нужно было о том, в чем наши войска на самом деле нуждались в первую очередь, - о противотанковых и зенитных орудиях, о личном оружии - винтовках и автоматах. Все немецкие патрули были вооружены автоматами, и наши патрульные с Саара умоляли командование выдать им такие же. Но автоматов у командования не было. Когда немцы начали сбрасывать на нашу территорию парашютистов, все офицеры получили приказ иметь при себе револьверы. Но револьверов во Франции не было и в помине. Я сам обошел немало оружейных лавок во многих городах, включая Париж, и все без толку. В конце концов в начале июня их пришлось заказать в Италии. Не поздновато ли?

    Наконец, в-четвертых, работу промышленных предприятий тормозили трудности морального и политического порядка. С тех пор как Россия заключила с Германией пакт о ненападении, рабочие - коммунисты - а их было немало, - не выказывая открытого неповиновения, работали вяло, вполсилы. Мелкие предприниматели со своей стороны растерялись от почти полной утраты прибылей. Безвозвратно прошли те времена, когда, как в 1914 году, во всякой мастерской, всяком гараже отливали снаряды. Несколько месяцев жизнь во Франции текла так, словно война и не была объявлена.

    В октябре 1939 года Поль Рейно, в ту пору занимавший пост министра финансов, решил однажды вечером после ужина посетить несколько военных заводов в окрестностях Парижа. Он с изумлением обнаружил, что на ночь они закрываются. На следующее утро он отправился к Даладье.

     - Понимаете ли вы, - сказал он, - что, если так пойдет дальше, мы проиграем войну?

    В ту пору эта мысль казалась ему, да и всем нам совершенно неправдоподобной. Увы, она была более чем справедлива.

 

    * * *

 

    Ситуация изменилась к лучшему, когда министром вооружения стал Рауль Дотри, прекрасный инженер, инициатор реорганизации французского железнодорожного сообщения. Но было уже поздно - другое дело, если бы его назначили на этот пост года на три раньше. Я хорошо знал и очень уважал Дотри (мы оба были большими друзьями маршала Лиоте). Маленький, коренастый, энергичный, он лукаво поглядывал на собеседника, прищурив левый глаз. За что бы он ни брался, ему всегда все удавалось, когда же его спрашивали, как у него это выходит, он отвечал: «У меня один секрет - я работаю».

    Обосновавшись в отеле «Мажестик», где располагалось министерство вооружения, Дотри взялся за дело. С раннего утра он забрасывал начальников отделов красными бланками со срочными заданиями. Придя на работу, те обнаруживали на своих письменных столах указания патрона, которые нужно было выполнить немедленно. Краткие, резкие, подчас даже грубые, красные записки Дотри вошли в историю. Вот некоторые из них:

    «Всем начальникам отделов: Я заметил, что служащие министерства опаздывают на работу и уходят раньше времени. За этим будет установлен контроль».

    «Г–ну А...:я понимаю, что погода стоит прекрасная, я понимаю, что сегодня жаркий день, но я понимаю также, что идет война, и не желаю, чтобы майор X... весь день прохлаждался у окна, покуривая сигару».

    «Г-ну В...: Когда вашим людям нечего делать - а такое порой случается, - найдите им работу. Пусть убирают помещение, приводят в порядок бумаги, собирают металлолом, чистят выгребные ямы, мостят дороги. Никто не должен сидеть без дела. На то вы и руководящий работник, чтоб руководить».

    «Одному промышленнику: Все французские станки должны работать двадцать четыре часа в сутки. Это трудно, но необходимо. Все остальное - никому не нужные красивые слова. А мне нужно все, и немедленно. Цель: как можно скорее добиться победы. Средство: делать невозможное».

    Таков был стиль Рауля Дотри, и, бесспорно, если кто и мог заставить Францию работать, так это он. Но, поговорив однажды с Дотри с глазу на глаз, я убедился, что оптимистичен и бодр он только на людях, а в душе встревожен и растерян.

     - Когда вы сможете обеспечить армию всем необходимым? - спросил я его.

     - Всем?.. Не раньше 1942 года, - ответил он. - Мы слишком поздно начали.

    Дотри был из тех, кто мужественно трудился на своем посту до самого конца, но и он не мог творить чудеса - Германия опередила нас на несколько лет.

 

 

    В январе я был послан в Англию, чтобы на месте оценить военный потенциал страны. Я побывал на побережье Северного моря, видел английский флот; я посетил летные школы, учебные лагеря, военные заводы. Флот был достоин самых высоких похвал. Военно-воздушные силы тоже были превосходны, хотя и малочисленны. Что до армии, то даже французская военная миссия не могла добиться никаких сведений о числе солдат, проходящих военную подготовку. Я спросил у генерала, принявшего меня в военном министерстве:

     - Вы уверяете меня, сэр, что в действующей армии, ее резерве и территориальных войсках служит в настоящее время 750000 человек и что уже призваны 600000 новобранцев... Неплохо... Но в таком случае вы должны были бы уже сформировать дивизий тридцать - сорок?

     - Я не в курсе дела, - ответил он, - а полковника, который занимается вопросами личного состава, сейчас нет на месте.

    Вечером я встретился на заседании парламента с Хор - Белиша.

     - Как вам понравились наши новобранцы? - спросил он меня.

     - По - моему, они замечательны. Но я вроде Оливера Твиста: «I ask for more...»[8].

    В самом деле, за исключением канадской дивизии, мне ни разу не удалось увидеть на учениях подразделение крупнее батальона. Пехотинцев обучали старые сержанты, показывавшие, как колоть противника штыком. Эти познания вряд ли могли пригодиться солдатам на поле боя. В танковых училищах преподавание было поставлено хорошо, но сами танки были устаревшей конструкции, да и тех не хватало. Впрочем, люди повсюду были старательны, жизнерадостны, терпеливы и твердо верили в победу.

    Когда в феврале 1940 года я вернулся в Аррас, начальник штаба генерала Горта произнес перед нами блестящую речь.

     - Я полагаю, - сказал он, - что за эти зимние месяцы мы одержали большую победу. В самом деле, сравните международную обстановку в конце августа 1939 года с нынешней. Тогда мы были уверены, что нам придется сражаться не только с Германией, но и с Италией, Испанией, Японией; мы не знали, снимет ли Америка эмбарго на вывоз оружия, поддержат ли нас доминионы, не восстанут ли против нас арабы... А что мы видим сегодня? Италия, Испания, Япония сохраняют нейтралитет, Америка сняла эмбарго на вывоз оружия, доминионы на нашей стороне, даже арабы поддерживают нас. Прибавьте к этому, что мобилизация во Франции идет полным ходом, так что немцам скорее всего не удастся применить на Западном фронте тактику «блицкрига», - разве все это не дает нам права считать, что мы одержали большую победу?..

    В тот момент доводы эти казались мне неопровержимыми. Но люди, имевшие возможность сравнить силы воюющих сторон, придерживались иного мнения. Страны, сохранявшие нейтралитет, утратили веру в нашу победу. Известно, например, что, хотя Муссолини явно симпатизировал Гитлеру, в начале войны Италия пыталась беспристрастно наблюдать за ходом событий, но начиная с февраля итальянские руководители пришли к выводу, что союзники не воспользовались как следует данной им отсрочкой и военное превосходство рейха не только не уменьшилось, но, напротив, возросло. В воркующем голосе дикторши итальянского радио, ведущей передачи для французов, стали проскальзывать насмешливые и даже враждебные нотки. Мои французские друзья, общавшиеся с итальянцами, делились со мной самыми мрачными предчувствиями.

     - Я прощаюсь с вами навсегда, - сказал граф Вольпи Пьеру Лиоте. - Вы даже не представляете себе, какой шквал металла и огня обрушится на ваши головы... Вы обречены!

    Италия сделала выбор и теперь только дожидалась подходящего момента, чтобы вступить в войну.

    Что же произошло? Неужели восемь месяцев отсрочки так и пропали для нас впустую? Безоговорочно утверждать это было бы несправедливо по отношению к храбрецам с Саара, грудью вставшим на защиту родной страны, по отношению к французским и английским солдатам, перекопавшим столько земли и перемесившим столько бетона, по отношению к некоторым штабам, с такой тщательностью разрабатывавшим планы военных действий. Многие французы и англичане в эти восемь месяцев, с сентября по май, трудились на совесть, но большая часть их трудов пропала даром. Их руководители находились в плену трех ложных представлений:

    а) что в 1939 году можно будет, как в 1914 - м, долгое время отбивать атаки противника на одном и том же оборонительном рубеже и, следовательно, нужно строить и укреплять этот

    рубеж;

    б) что опыт Польши непригоден для Франции и что, следовательно, нам нет нужды перевооружать нашу армию и переучивать наших солдат, руководствуясь новыми принципами;

    в) что война затянется надолго и, следовательно, нужно готовить промышленность и экономику страны к сражениям 1941 и 1942 годов.

    Если прибавить к этим серьезным заблуждениям всеобщее равнодушие, объяснявшееся во Франции политическими разногласиями, а в Англии чрезмерным благодушием всего населения, становится вполне понятно, почему спустя восемь и даже десять месяцев после объявления войны Франция и Англия все еще не были готовы отразить нападение адской машины, которую Третий рейх методично и тщательно собирал целых семь лет.

 

III

Почему обстоятельства личного порядка затруднили ведение войны?

 

    В истории не раз бывали случаи, когда соперничество политических деятелей пагубно влияло на ход военных действий и обстановку в стране. В 1918 году во главе государства стоял Клемансо. К счастью для французов, он был человеком достаточно энергичным, чтобы поставить на место всякого, кто вздумает ему мешать. В 1939 году, напротив, страна была в руках двух человек - Эдуарда Даладье и Поля Рейно, которые, несмотря на весь свой патриотизм, беспрерывно боролись за власть, и их непримиримая вражда стала одной из причин наших несчастий.

    В день коронации короля Георга VI в Вестминстерском аббатстве один офицер британской армии, стоявший рядом со мной, спросил меня о Поле Рейно:

     - Кто этот человечек с раскосыми глазами? Я ответил:

     - Этот человек - будущий премьер - министр Франции. С того момента как Поль Рейно женился на Жанне Анри -

    Робер, дочери крупного адвоката и подруге детства моей жены, я с неослабным интересом следил за его карьерой. Я считал его одним из самых мудрых и смелых французских политических деятелей. Мне не раз приходилось видеть, как Рейно вопреки интересам своей партии отстаивал идеи, от которых его избиратели, должно быть, приходили в ужас. Когда курс фунта стерлингов упал, у него одного хватило мужества высказаться за девальвацию франка - как показали дальнейшие события, это был единственный выход из положения. Он один из всех депутатов парламента тщательно изучил предложение полковника де Голля о моторизации армии и выступал за создание мощных бронетанковых дивизий. Он один в ту пору, когда французская молодежь была предоставлена самой себе, назвал свою политическую брошюру «Юные, какой вы хотите видеть Францию?».

    Незадолго до войны он был назначен на пост министра финансов и, хотя предшественники его никак не могли выбить для государственной казны никаких кредитов, в несколько недель сумел получить крупные займы, исчислявшиеся миллиардами долларов... Приятно было видеть Рейно, когда он был в ударе: засунув руки в карманы брюк, он приподнимался на цыпочках, вытягивал шею, чтобы казаться выше ростом, и чеканил язвительные образные фразы. Мы прозвали его «бойцовым петушком» и надеялись, что он будет биться за правое дело.

    Но воинственность Рейно, его самоуверенность, жесткая и блестящая логика его речей, умение быть всегда правым, когда дело касалось финансовых и экономических вопросов, в которых слабо разбирался собеседник, естественно, выводили из себя его коллег, и прежде всего Даладье. Тот не уступал Рейно в красноречии, но предпочитал иной тон: победно - агрессивной деловитости своего соперника он противопоставлял простоту, прочувствованность. Когда Даладье, выступая перед народом, говорил о войне, все - буржуа, рабочие, крестьяне - ощущали, что провинциальный акцент, серьезность, искреннее стремление к миру роднят премьер - министра с рядовыми гражданами.

    Эдуарду Даладье, в прошлом преподавателю истории, изучение славного прошлого Франции вкупе с благородством души дало немало оснований для пламенной любви к родине. Все это не может не вызывать симпатии, но достоинства уживались в характере Даладье с двумя крупными недостатками: мрачной подозрительностью, которая заставляла его с недоверием относиться ко всем своим коллегам, и почти болезненным безволием. Когда на заседании совета министров он в приступе ярости стучал кулаком по столу, удары, по уверению его коллег, звучали глухо. «Овца в волчьей шкуре», - говорили министры. Но, кроме них, никто не понимал истинной сущности характера Даладье: в народе этого крепкого приземистого человека прозвали «камаргским бычком» и ждали от него решительных действий.

     - Кто, по - вашему, был бы идеальным преемником Даладье? - спросил я однажды у Рейно.

     - Даладье, каким его видят французы, - ответил тот.  из-за своей недоверчивости и вспыльчивости Эдуард Даладье не поладил в свое время с Эдуардом Эррио, и распря между ними - «война двух Эдуардов» - стала причиной раскола в их партии, партии радикалов. В одной комедии Тристана Бернара есть персонаж, которого друзья называют «Трое - ручка» и который настолько не уверен в себе, что даже в день собственной свадьбы не знает, пойти ли ему в церковь. «Даладье - истинный Троеручка», - говорил Поль Рейно, и, видимо, именно  из-за этого свойства своего характера премьер - министр то участвовал в создании Народного фронта, то отстаивал интересы буржуазии. А вот что говорил Даладье о Рейно: «Он разглагольствует с таким самодовольством, что я, чтобы не взорваться, воображаю его в виде павлина, веером распустившего хвост».

    Такими были эти два человека, стоявшие у кормила власти в ту пору, когда Франция вступила в страшнейшую из войн. Вместо того чтобы помогать друг другу и править страной сообща, они только и делали, что ссорились, а когда в дело вмешались женщины, взаимное ожесточение переросло в ненависть.

    Я с удовольствием умолчал бы об этой на первый взгляд такой незначительной стороне разыгравшейся во Франции трагедии, но пагубное влияние частной жизни некоторых наших политиков на их общественную деятельность - факт бесспорный. К тому же многое из того, о чем мне придется рассказывать, все равно ни для кого не является секретом. Неверно, совершенно неверно утверждать, что в 1939 году нравы моих соотечественников были развращены; миллионы семейств жили в ту пору в мире и согласии. Но жизнь тех трех тысяч парижан, которые, по выражению Байрона, «считают, что вершат судьбы мира, оттого что поздно ложатся спать», протекала иначе. Как правило, они не придавали большого значения своим любовным похождениям и увлечениям; тем не менее дальнейшие события показали, что именно эта сторона их жизни может привести государство на край бездны и что «человек, который хочет стать королем», должен прежде всего научиться управлять собой и смирять свои собственные страсти.

    Главной советчицей Даладье стала после смерти его жены маркиза де С... Эта хорошенькая блондинка, молодая и грациозная, любила власть и, к несчастью, чрезвычайно интересовалась политикой и экономикой. Впрочем, она умела оставаться в тени, не желая скомпрометировать великого человека; более того, ее скрытое влияние порой бывало благотворным. Подруга Поля Рейно графиня де П..., напротив, была взбалмошна, вспыльчива, охотно ввязывалась в склоки и со временем стала просто опасна. С самого начала войны она слушалась только голоса собственного тщеславия. Ей было мало назначения Поля Рейно на пост министра финансов, она хотела любой ценой сделать его премьер - министром. Не было такого салона в Париже, где бы она не прожужжала всем уши об инертности Даладье, его лени и безынициативности и не дала понять, что давно пора посадить на его место Рейно. Естественно, все эти излияния в тот же вечер доходили до Даладье и его ненависть к Рейно от этого возрастала еще больше. Дошло до того, что некоторое время два руководителя воюющей державы вовсе не разговаривали между собой. Эта абсурдная, чудовищная ситуация была чревата ужасными последствиями для всей

    страны.

    Что до меня, то я, приезжая из Арраса в Париж, любил побеседовать с Полем Рейно, который как никто другой умел блестяще и жестко обрисовать политическую обстановку. Помню, как 19 марта в перерыве между двумя заседаниями палаты депутатов он зашел ко мне и мы вместе поужинали. То был несчастный день для кабинета Даладье. Финская война тревожила парламент, и депутаты упрекали премьер - министра в нерасторопности. Упрек был скорее всего несправедлив, так как было трудно, практически невозможно организовать эту операцию: она наверняка закончилась бы провалом. Но депутаты потребовали закрытого заседания, которое заняло всю вторую половину дня и после перерыва должно было продолжиться в 10 часов вечера.

    Рейно пришел к нам в восемь.

     - Бедняга Даладье был сегодня не в ударе, - сказал он входя. - Похоже, что ночью его ждет отставка.

     - А кто займет его место? - спросила моя жена. - Вы?

     - Это зависит от президента республики, - сказал Рейно, - а также от мнения большинства.

     - Если вы станете премьер - министром, - сказал я ему, - вам придется ввести Даладье в состав нового кабинета. Он все еще очень популярен в народе.

     - Потому что народ не знает его.

     - Возможно, но это не меняет дела. У вас есть талант, но нет союзников. Радикалы останутся верны своему Даладье, да и правые, к которым принадлежите вы, тоже предпочтут Даладье, поскольку вы презираете их и не даете себе труда скрывать это.

    Он улыбнулся и сказал, что, если президент Лебрен поручит ему формирование правительства, он постарается отдать Даладье портфель военного министра. В десять вечера он отправился в Бурбонский дворец. Ночью, как он и предполагал, Даладье был смещен. Заняв его место, Рейно немедленно приступил к формированию нового кабинета. К сожалению, при всем своем уме он проявил в этом сложном деле поразительную недальновидность и пренебрежение к общественному мнению. Тогда - то мне впервые пришло в голову, что этот великолепный диалектик оторван от реального мира и живет в мире идей, а не людей. Он сформировал такое правительство, которое не могло не восстановить против него и радикалов, и умеренных. Он в самом деле оставил Даладье в правительстве, но бывший премьер-министр затаил вражду и, решив отомстить, думал только о том, как бы при случае взорвать министерский корабль, на борту которого он чувствовал себя не столько штурманом, сколько пленником.

    В парламенте Рейно с огромным трудом добился перевеса в один голос! В глубине души депутаты недолюбливали его и уже раскаивались в том, что сместили Даладье. На этом заседании Рейно почувствовал враждебность аудитории и, утратив обычную уверенность в себе, произнес очень скверную речь.

    На следующий день я возвратился в Аррас. Все мои товарищи - французы были неприятно поражены составом нового правительства, считая его вызовом общественному мнению. В военное время полный разрыв между правительством и народом особенно опасен. Я не успел увидеться с Рейно после того, как он стал премьер - министром. Из Арраса я послал ему в качестве поздравления фразу Барреса: «В мирное время парламент представляет страну, а в военное - армию...» И добавил: «Помните о нас».

    С самого начала войны Поль Рейно не скрывал своей неприязни к генералу Гамелену. Он упрекал его в бездеятельности и утверждал, что армия не может на него положиться. Мне трудно было судить о том, насколько справедливы эти упреки. Действительно, в сентябре 1939 года генерал не предпринял мощного наступления на «линию Зигфрида», ограничившись осторожными вылазками в районе Саара. Противники Гамелена утверждали, что этот период был наиболее благоприятен для решительного удара, поскольку основные силы немцев находились тогда в Польше. На это генерал Гамелен отвечал, что в начале войны у нас не было необходимого для наступательных действий вооружения, и прежде всего тяжелой артиллерии. В таких условиях наступление привело бы к серьезным потерям.

     - Я не хочу начинать войну с битвы под Верденом, - сказал тогда генерал Гамелен. И пояснил свою мысль: - Во Франции вообще низкая рождаемость, кроме того, мы понесли тяжелые потери во время последней войны. Мы не перенесем нового кровопролития. Мы должны вести войну на научной основе и точно предвидеть ход событий, чтобы свести потери к нулю.

    Признаюсь, в ту пору подобные речи казались мне верхом предусмотрительности. Не мне, дилетанту, было подвергать сомнению точку зрения такого авторитета, как генерал Гамелен. В битве на Марне он сражался бок о бок с Жоффром и придумал тот маневр, который решил исход боя. Он был идеальным офицером штаба, а на поле битвы - прекрасным командиром дивизии.

    Первая встреча с этим человеком озадачивала: в нем было что - то таинственное, неуловимое. Маленькие глазки, короткие, жесткие усы, тонкогубый рот - и абсолютно непроницаемое, неподвижное лицо. Ни кипучей энергии Фоша, ни грубоватого добродушия Жоффра. Гамелен был скуп на слова; как-то до войны мы были приглашены в один дом - за целый обед он не проронил ни слова. Однако он был учтив и скромен. Подчиненные любили его. Ко мне генерал Гамелен всегда относился очень доброжелательно. Впервые появившись в штаб - квартире Горта и увидев меня в форме, он спросил:

     - Как, в ваши годы вы все еще лейтенант?

     - Я лейтенант еще с прошлой войны, господин генерал.

     - Двадцать лет выслуги! - сказал он со смехом. - Это немало. Я произведу вас в капитаны.

    Когда он приехал к нам в следующий раз, я по-прежнему оставался лейтенантом. Он удивился.

     - В чем дело? - спросил он полковника Петибона. - Я приказал вам позвонить в военное министерство насчет производства Андре Моруа в капитаны.

     - Я так и поступил, господин генерал, - ответил полковник, - но тут есть одно затруднение: по уставу требуется дважды побывать на учениях, а господин Моруа был на них всего один раз.

    Генерал Гамелен обернулся к генералу Горту.

     - Везде свои трудности, - сказал он, - но кто бы мог подумать, что главнокомандующий французской армией не может повысить лейтенанта в звании!

    Когда меня произвели в капитаны, он прислал мне очень милую записку: «Наконец - то!.. Не смею даже поздравить Вас!» - и пригласил меня в гости в свою штаб - квартиру в Венсеннском замке. Я прекрасно помню наш завтрак в сводчатом зале крепости; за столом, кроме штабных офицеров, сидели генерал Ногес, командующий нашими войсками в Северной Африке, и г-н Брюжер, французский посол в Белграде, За завтраком речь шла о делах: генерал Ногес говорил о нуждах своей армии, г-н Брюжер - об оружии, которое Югославия заказала во Франции и до сих пор не получила. Точность и ясность ответов Гамелена, его прекрасная осведомленность производили самое благоприятное впечатление. Меня он расспрашивал о 51-й британской дивизии, отбывавшей на Саар. Потом разговор зашел о Французской академии и академическом словаре.

     - Нам нужно новое слово, новое название для нынешних солдат. Парни, воевавшие в 1914 году, сами окрестили себя «пуалю», а те, кому предстоит сражаться в 1941 - м, еще не нашли себе крестного отца.

    Г-н Брюжер спросил генерала, ожидается ли в ближайшее время наступление немцев.

     - Да, судя по донесениям наших летчиков и разведчиков, все идет к тому... Немцы усиленно подвозят к границе артиллерию и боеприпасы, эвакуируют гражданское население... Конечно, все это может быть тактической уловкой, но Геринг во вчерашней речи говорил о том, что наступает пора больших перемен, а он в таких случаях обычно не лжет. Похоже, нам предстоят жаркие бои.

    Спокойствие, с которым генерал Гамелен ждал удара, обнадеживало. Казалось, будто видишь перед собой невозмутимого здоровяка Жоффра. Однако Поль Рейно был иного

    мнения.

     - Зачем нам два главнокомандующих? - говорил он. - Если армией командует генерал Жорж, пусть генерал Гамелен удовольствуется ролью начальника генерального штаба национальной обороны...

    Не только характеры премьер - министра и верховного главнокомандующего, но и их понимание войны были полностью противоположны. Гамелен с самого начала военных действий предпочитал оборонительную и выжидательную тактику, Рейно высказывался за наступление и быстроту действий.

    . - Генерал, думающий только об обороне, обречен на поражение, - говорил он.

    Добившись власти благодаря своим обещаниям вести войну «более энергично», Рейно чувствовал себя обязанным предпринять серьезные шаги, но возможности его были ограниченны. С самой первой своей поездки в Лондон он начал требовать, чтобы англичане заминировали норвежские территориальные воды. Чуть позже он извлек из архивов министерства иностранных дел проект франко - английского договора об отказе обеих сторон от сепаратного мира - договора, заключению которого неизменно противился Даладье. Затем он вернулся к вопросу о Бельгии. Надо ли дожидаться просьбы бельгийского правительства, чтобы ввести туда войска? Рейно попытался оказать давление на руководителей бельгийского государства.

     - Вы с нами или против нас? - спросил он бельгийских министров. - Если с нами, давайте поскорее займемся укреплением наших границ. А если против нас...

    Генералу Гамелену эта политика была не по душе, ему казалось, что она может настроить двадцать пять бельгийских дивизий против нас. Между Гамеленом и Рейно произошла ссора. Премьер - министр еще в апреле с удовольствием назначил бы на пост верховного главнокомандующего генерала Жоржа, но Даладье, бывший в ту пору военным министром, пригрозил, что в этом случае он немедленно подаст в отставку. На такой риск Рейно пойти не мог. Впрочем, его собственные позиции как будто несколько укрепились. Победа французского флота в сражении при Нарвике произвела на французов большое впечатление, и престиж Рейно, как главного инициатора норвежской кампании, возрос.

     - Мы полностью отрезали немцам доступ к месторождениям железной руды, - заверил он парламент 20 апреля.

    Правительство, которое несколько дней назад имело преимущество всего в один голос, на сей раз добилось в парламенте единодушного одобрения. Это показалось мне добрым знаком, но вечером того же дня один сенатор с дьявольской усмешкой разъяснил мне, что радоваться тут нечему.

     - Вы ничего не смыслите в парламентской тактике! - сказал он, снисходя к моему невежеству. - Единогласное одобрение - дело рук противников Рейно; ведь единогласное одобрение безлико, это голос всей нации, всего народа, подлинный же успех для политика - большинство голосов.

    На следующий день меня принял сам Рейно. Засунув руки в карманы, он расхаживал по своему кабинету на Кэ д'Орсе. Своим звонким голосом он поведал мне, как обстояли дела во Франции в момент его прихода к власти, и я ужаснулся.

     - Наши танки, - сказал он, - существовали только на бумаге...  из-за общей неразберихи пушки и пулеметы, необходимые фронту, пылились на складах. У немцев было двести, а то и двести сорок дивизий, а у нас с трудом набиралась сотня... Всякая попытка реформы наталкивалась на сопротивление Даладье, у правительства были связаны руки...

     - Но ведь Даладье - истинный патриот, - возразил я, - невозможно без волнения слушать его выступления по радио.

     - Да, - сказал Рейно, - я допускаю, что он желает победы Франции, но еще сильнее он желает моего поражения...

    Эти страшные, идущие из глубины души, хотя, наверное, несправедливые, слова заставили меня еще острее ощутить, какая пропасть пролегает между ним и Даладье.

    Я вновь встретился с Полем Рейно 6 мая, он был подавлен, нервничал. На его письменном столе стояли три телефона: один городской, другой внутренний, для связи с членами правительства, а третий соединял его со спальней госпожи де П... Этот третий телефон трезвонил беспрерывно. Рейно снимал трубку, слушал несколько секунд, потом измученно восклицал: «Да... Я же сказал, да... Ведь мы же обо всем договорились... Прошу Вас, не мешайте мне работать...»

    В конце концов он просто перестал снимать трубку.

    Дела в Норвегии шли неважно. Здесь впервые стало очевидным подавляющее превосходство немецкой военной техники. Теперь даже самые большие оптимисты волей - неволей признали разницу между тщательно подготовленной, продуманной до мельчайших деталей операцией и поспешной импровизацией, подставляющей отважных, но безоружных солдат, у которых нет даже зенитных пушек, под бомбы и пулеметы авиации противника. Рейно возлагал вину за эту чреватую катастрофой опрометчивость на своих политических противников.

     - От меня все скрывали, - сказал он мне, - в частности, письмо адмирала Дарлана, где он предупреждал о трудностях норвежской операции... Знай я о них заранее, я вряд ли ввязался бы в это дело... Но я сегодня же отправлюсь в сенат и выскажу там все, что я об этом думаю.

    На сей раз Рейно и Даладье спорили так ожесточенно, что президенту Лебрену пришлось призвать их к порядку.

 

 

    В начале мая я был в отпуске и 10 числа с утра собирался за город. В половине девятого я включил радио и узнал, что немцы вступили в Бельгию и Голландию. Решительное наступление началось. Командование отменило все отпуска, и я отправился на Северный вокзал, чтобы вернуться в Аррас. В поезд набилось столько французских и английских

 

    солдат, что пришлось прицепить к составу несколько дополнительных вагонов. Настроение моих спутников мне понравилось. Они были совершенно спокойны, чувствовалось даже, что им приятно наконец распроститься с бездействием и неуверенностью. На перроне толпились жены, пришедшие проводить мужей. Рядом со мной в коридоре у открытого окна стоял пехотный капитан и давал жене последние наставления:

     - Так вот, дорогая... Деньги лежат в левом ящике моего письменного стола, а мелочь в тумбочке в спальне... Ключи от машины и от гаража в моей комнате на комоде, в шкатулке... Скажи Берте, чтобы она пересыпала камфарой мои костюмы... Пусть кто-нибудь смажет велосипед Жана, он скрипит... Что - что?... Два дня пролетели слишком быстро?.. Конечно, но не забывай, что их могло вовсе не быть... Если мы теперь остановим немцев, войне, даст Бог, конец.

    Жена мужественно улыбалась. Неправда, что люди упали духом еще до начала наступления. В высших кругах, гораздо лучше осведомленных, многие в самом деле смотрели на события мрачно, но массы еще не потеряли веры в победу, да и радио по восемь раз в день заряжало народ очередной порцией иллюзий. Известие о прорыве немцев под Седаном оказалось для парижан страшным ударом, к которому они совершенно не были подготовлены. Все допускали возможность отступления наших войск, это случалось и в 1914 году. Но французы были уверены, что всякое продвижение противника в глубь французской территории будет тотчас остановлено. 17 мая генерал Гамелен предупредил правительство, что немецкая мотопехотная дивизия движется в направлении Дана и что уже ночью враг может войти в Париж. Министерства охватила паника.

    На следующее утро парижане узнали, что немцы повернули к морю и что еще несколько дней столице Франции ничто не грозит. На сей раз, осмелев от сознания надвигающейся опасности, Рейно принял решение, которое уже столько раз откладывал. Чтобы отстранить от командования ставленника Даладье генерала Гамелена, несущего, по его мнению, ответственность за поражение, он сам занял пост военного министра, отдав Даладье портфель министра иностранных дел. Кого же он хотел назначить верховным главнокомандующим? Долгое время он прочил на эту должность генерала Жоржа, однако такое решение было бы крайне неприятно Гамелену, поскольку два генерала враждовали так же непримиримо, как Рейно и Даладье, и факт этот был широко известен и в военных, и в парламентских кругах.

    Между тем интересы армии и всей страны требовали полюбовного решения вопроса о передаче командования.

    Другим возможным претендентом был Ногес, превосходно проявивший себя в Северной Африке, и в частности в Марокко. Из более молодых генералов были популярны Хюнт - цигер и Жиро. Хюнтцигер имел репутацию человека очень умного и образованного, его армия оказала достойное сопротивление противнику. Жиро, к несчастью, недавно попал в плен. Рейно остановил свой выбор на командующем Восточной армией генерале Вейгане и срочно вызвал его в Париж. Вейган был правой рукой маршала Фоша в 1918 году, когда тот обратил почти неизбежное поражение французской армии в победу. Неудивительно, что Рейно возлагал большие надежды на его опыт.

    Одновременно Рейно назначил своим заместителем маршала Петена.

    Петен пользовался в стране необыкновенным авторитетом. Благородные и правильные черты лица, светлые глаза, высокий рост, властный вид, холодноватая, чуть насмешливая манера держаться - все в нем выдавало человека незаурядного. Из шести маршалов, творцов и свидетелей нашей славы в прошлой войне, в живых оставались только он да Франше д'Эспе.рэ. В свои восемьдесят четыре года Петен по-прежнему был молод и бодр; это изумляло и внушало

    почтение.

    Приблизив к себе Петена, Рейно рассчитывал прежде всего на то, что непререкаемый авторитет маршала поможет ему укрепить свои собственные позиции и подбодрить народ. Но он глубоко заблуждался, видя в своем коллеге только имя и славное прошлое. В лице Петена он обрел судью и преемника.

    Мучительная борьба Рейно и Даладье закончилась 6 июня полным отстранением последнего от руководства государством. Того, кто еще несколько месяцев назад правил Францией, пользовался большой популярностью и казался неприкосновенным, унес обрушившийся на страну ураган, и никто не только не огорчился, но даже и не удивился этому.

    А тем временем давний протеже Даладье генерал Гамелен, распростившись с военной формой, в тихом, утопающем в зелени особнячке на авеню Фош отстукивал на машинке мемуары, призванные оправдать его действия. Одна приятельница четы Гамеленов, оставшаяся верной им и после того, как они впали в немилость, зашла перед отъездом из Парижа попрощаться с госпожой Гамелен. Супруга генерала спокойно и безропотно сносила свою судьбу.

     - Генерал, - сказала она, - теперь рядом со мной. Но думает он не о себе, а о Франции, о наших солдатах... Муж высоко ценит генерала Вейгана и надеется, что ему удастся остановить продвижение противника.

    Затем любящая и верная жена бросила нежный взгляд на дверь в соседнюю комнату, где я когда - то любовался очаровательным портретом юного Гамелена, нарисованным его матерью: маленький Морис в платьице до пят бьет в барабан.

     - Слышите? - сказала она взволнованно. - Это стук его пишущей машинки.

 

 

    Я рассказал об основных обстоятельствах «личного порядка», затруднивших ведение войны. Мне могут возразить, что подобные обстоятельства существовали во все времена, что зависть и тщеславие - вечные страсти, что в 1914 году Клемансо и Пуанкаре так же ненавидели друг друга, но это не помешало нам выиграть войну. Все это верно, однако в 1914 году душевное благородство и любовь к родине одержали верх над страстями. Пуанкаре не любил Клемансо, но честно трудился бок о бок с ним. Петен самоотверженно согласился служить под командой Фоша. В 1940 году все было иначе: во Франции царил такой разброд, бушевали такие политические страсти, что ненависть отдельных государственных деятелей друг к другу не знала границ. Конечно, основная причина поражения крылась не в разногласиях политиков. Мы уже говорили, что она состояла в недостаточной военной, дипломатической и экономической подготовленности союзников. Но вражда министров и отсутствие человека, способного не только возглавить правительство, но и сплотить его, лишили наши войска последних шансов на победу.

 

IV

Почему наступление немцев так быстро увенчалось победой?

 

    В начале мая 1940 года, за несколько дней до того, как французская Девятая армия под командованием генерала Корапа в беспорядке отступила под натиском немецких бронетанковых дивизий, я побывал в расположении этой армии. Штаб ее находился в Вервене, старинном сонном городке, где ставни никогда не открывались во всю ширь; по его мощенным булыжником улицам офицеры, словно штатские чиновники, степенно шествовали в назначенные часы на службу.

    Вечером в день своего приезда я написал жене, что люди здесь, «в общем - то, симпатичные, но какие - то старообразные и пыльные...».

    Генерал Корап, застенчивый, умный, очень полный человек, с трудом влезающий в автомобиль, мало походил на военного. Он был интересным собеседником, но чувствовалось, что он живет только прошлым. Он рассказал мне, как во времена англо - французского конфликта в Судане юным лейтенантом сражался с англичанами, а затем в 1925 году подавлял в Марокко восстание Абд Аль - Керима. Эта операция стала вершиной его военной карьеры, однако по сравнению с той задачей, которую генералу предстояло решить теперь, вершина казалась крошечным холмиком.

    Я побывал в подразделениях, занимавших позиции перед Фурми и Шарлевилем, и был поражен их малочисленностью. В Вервен я возвращался по совершенно безлюдной местности. Машина катила по деревням, где солдат не было и в помине, и я не мог выбросить из головы мысль о скором наступлении противника. С какой легкостью немецкие бронетанковые дивизии, перейди они границу, дошли бы до Вервена! А что ждало их в городе? Деревянные укрепления, которые опрокинул бы и ребенок, часовой с примкнутым штыком да жандармский бригадир. Нечего сказать, оборона!

    Все дело было в том, что боевой порядок франко - английских войск в целом не отвечал ни потребностям войны нового типа, такой, какую немцы вели в сентябре 1939 года в Польше, ни извечным потребностям войны вообще.

    Как, например, были размещены наши части? Необходимость охранять длинную границу заставила командование растянуть войска вдоль нее от Дюнкерка до Ментоны узенькой лентой. Это был пережиток прошлой войны. В 1914 году такая тактика пришлась очень кстати: ведь противник был недостаточно силен, чтобы прорвать нашу оборону. Однако все крупные теоретики и практики военного дела высказывались против подобного размещения войск, считая его весьма опасным - . Все они предпочитали иную организацию обороны - глубоко эшелонированную, когда в тылу, за передней линией, сосредоточен мощный ударный кулак, способный перейти в контратаку или, если противник прорвет передний край, закрыть бреши.

    Увы, в 1940 году силы наши были так малочисленны, что никаких ударных группировок не имелось. Лучшие наши части находились на самой границе. Прорвав передовую линию, противник не встретил бы уже никакого сопротивления, и его дальнейшее продвижение ничем не отличалось бы от обычного марша. Конечно, на пути у немцев оказались бы города. Но кому было их защищать? Во все головы крепко засела идея развернутого наступления по всему фронту, когда, как в 1914 году, противник продвигается в глубь территории очень медленно, не больше чем на несколько километров в день и довольно скоро становится весьма уязвимой мишенью, поэтому никто не позаботился об обороне Дуэ, Вервена, Абвиля и Амьена, а ведь эти города находились недалеко от линии фронта.

    Размещавшимися там подразделениями командовали полковники и генералы, давным-давно вышедшие в отставку. В начале войны их снова призвали и назначили на посты, являвшиеся, по сути дела, административными синекурами. Эти милые старички, добросовестные чиновники, утопающие в кипах деловых бумаг, не задавались вопросом, как они поступят, если вражеские танки или вооруженные пулеметами мотоциклисты окажутся у ворот их цитаделей.

    Ситуация осложнялась еще и тем, что все эти города вместе с соединявшими их железными дорогами образовывали сеть коммуникаций нашей армии. Снабжение британской армии могло производиться по железнодорожной линии Амьен - Ар - рас - Дуэ - Лилль или в крайнем случае по ветке Абвиль - Булонь. Но если бы немцы перекрыли эти пути сообщения, британская армия оказалась бы отрезанной от своих баз. Ее склады продовольствия, обмундирования и боеприпасов находились в Гавре, Шартре, Нанте, а ближайшие к передовой базы - в районе Абвиля, Сен - Поля, Арраса. Допустим, противник прорвал бы линию фронта и отрезал армию от складов. Нетрудно догадаться, что через несколько дней наши части остались бы без продовольствия и снарядов. Что же сделало командование, чтобы предотвратить эту опасность? Что оно сделало, чтобы помешать врагу атаковать нас с флангов, а не с фронта?.. Ровным счетом ничего.

    Но если уж наши стратеги решили сделать все ставки на передовую линию, и только на нее одну, нужно было защищать ее до последнего. Наш передний край был укреплен не очень надежно, но кое - какие достижения здесь имелись; на британском участке фронта мощные экскаваторы, привезенные из Англии, вырыли в марте и апреле противотанковые рвы более внушительных размеров, чем те жалкие канавы, вид которых встревожил меня в октябре 1939 года. Однако - верх безрассудства! - при первом же появлении противника солдатам было приказано покинуть доты, которые они строили в течение восьми месяцев, не жалея сил, и вступить в чистом поле в опаснейший встречный бой.

    «В нынешней войне тому, кто первым высунет нос из - под панциря, придется туго...»

    Эти слова я услышал однажды от генерала Гамелена. Поэтому я вполне допускаю, что он высунул нос из - под спасительного панциря не по доброй воле, а под давлением обстоятельств. Конечно, фатальная операция «Введение войск в Бельгию» обдумывалась уже давно. Несколько месяцев подряд штабные офицеры тщательнейшим образом готовились к тому дню, когда бельгийский король наконец обратится к нам за помощью, и разрабатывали наикратчайшие маршруты. Они подсчитали, что, пока бельгийцы будут давать отпор противнику, мы вполне успеем закрепиться на линии Антверпен - Намюр. Генералу Жиро предстояло сделать бросок до Бреды. Даже немцам было доподлинно известно, как мы будем действовать, если они войдут в Бельгию, потому что мы любезно прорепетировали все наши маневры прямо у них на глазах.

    Вот как это произошло: однажды на бельгийской территории приземлился немецкий самолет. У находившихся там офицеров имелся подробный план вторжения в Бельгию с указанием точной даты операции. Они сделали вид, что хотят сжечь документы, но очень ловко позволили себе помешать. Получив ценную информацию, мы немедленно приняли меры: британская армия пришла в состояние боевой готовности № 3, затем № 2, затем № 1, то есть готовности выступить через два часа. Множество подразделений пришли в движение, все британские резервные войска направились к границе, и немцы, выслав туда разведывательные самолеты, зафиксировали, к вящему своему удовольствию, численность и местоположение наших дивизий, поражаясь, наверное, блестящему успеху такой старой и грубой уловки.

    Естественно, в тот момент никто не собирался нападать на Бельгию, у бельгийцев и в мыслях не было обращаться к нам за помощью, и все дивизии вернулись обратно, даром потратив не один литр горючего. Но начальник военной разведки генерал Мак Фарлан, человек, прекрасно знающий немецкую армию, единственный из англичан, строивший весьма пессимистические прогнозы по поводу исхода нынешней кампании, настаивал на необходимости усилить оборону на границе с Голландией.

     - В районе Ахена по-прежнему стоят сто десять немецких дивизий, - говорил он, - это что-нибудь да значит.

 

 

    11 мая я вместе с колоннами британской армии вступил в Бельгию. В прелестных городках со старинными особнячками, в чистеньких деревеньках женщины встречали нас цветами. Один из английских военных корреспондентов, растроганный таким приемом, написал лирический репортаж об этом поистине триумфальном вступлении в Бельгию; редактор вернул его к действительности: «Less flowers; more facts, please»[9]. Исполнить этот приказ было нетрудно. Уже на следующий день цветы исчезли, а фактов стало более чем достаточно.

    Женщины в деревнях все так же стояли на порогах своих домов, но теперь они тревожно вглядывались в небо. Впрочем, до сих пор немецкие самолеты еще не нанесли бельгийцам большого урона. Кое-где в деревнях было разрушено по два - три дома, не больше. В одном месте немцы разбомбили железнодорожный переезд и разрушили будку стрелочника. На равнине горело несколько зданий, в том числе монастырские постройки. Все это не внушало мне серьезных опасений. Но я был не прав. Первые немецкие бомбежки преследовали одну цель - устрашить местное население. И цель эта была достигнута. Позже мы узнали, что в каждой деревне был свой представитель «пятой колонны», немец или бельгиец, который с самого начала бомбежки убеждал крестьян: «Уходите, пока не поздно!.. Деревню вот-вот разрушат, а вслед за летчиками придут гестаповцы... Вы ведь знаете, как они обошлись с поляками!»

    Их слушались. Охваченная общей паникой, вся деревня целиком во главе с мэром, священником и должностными лицами снималась с места. Беженцы запрудили все дороги. То было необычайное зрелище. Впереди ехали автомобили богачей, с шоферами в безупречных перчатках и фуражках; за ними - автомобили мелких буржуа с матрасами на крыше; их владельцы сами вели машины; за ними тащились запряженные лошадьми деревенские телеги, на которых сидели целые семьи; затем следовали взводы, батальоны, целые армии велосипедистов, чьи красные одеяла, привязанные к раме, были бы находкой для живописца, и, наконец, в хвосте плелись толпы пеших путников.

    Ничто так не заразительно, как бегство. Докатившись до очередного городка, этот двигавшийся в направлении французской границы поток увлекал с собою всех жителей. Наши мотопехотные колонны, выступившие в поход стройными рядами, тонули в людском море, выплеснувшемся на дороги Бельгии. Водители останавливались, чтобы не задавить ненароком женщин и детей. В результате всякое продвижение сделалось невозможным. Впоследствии многие задавались вопросом, почему французские части не перешли вовремя в контратаку. Помимо всего прочего, в девяти случаях из десяти это было невозможно  из-за дорожных пробок.

    В прошлую войну даже в тот момент, когда немцы прорвали фронт под Амьеном, до такого беспорядка дело не доходило. Почему? Потому что сейчас страх перед оккупантами был сильнее; потому что намеренно распространяемые слухи вызывали у всех, даже у тех, кто горячо любил родные места, желание спастись бегством от страшной, хотя и неясной пока, опасности; потому что в 1914 году новости доходили до крестьян в последнюю очередь и они сохраняли спокойствие, а теперь радио постоянно будоражило их умы тревожными известиями; потому что численное превосходство немецкой авиации было так очевидно, что гражданское население ощущало себя совершенно беззащитным.

    Если бы военные и гражданские власти проявили предельную твердость, строго - настрого запретив кому бы то ни было покидать родные места, изобразили хоть какое - то подобие обороны, установив кое-где на крышах домов пулеметы и увеличив число истребителей в небе Бельгии, население, пожалуй, не тронулось бы с насиженных мест. Однако власти чаще всего сами поддавались общему настрою и спасались бегством; пулеметов и самолетов не хватало. Беззащитные люди в страхе бросались куда глаза глядят, и многотысячные толпы изголодавшихся беженцев обрушивались на попадавшийся им на пути городок, словно тучи саранчи.

    Мало того, что полнейшая неразбериха мешала своевременно исполнять приказы - сами эти приказы как назло запаздывали и не отвечали потребностям момента. Мало того, что в разгар боя были смещены верховный главнокомандующий и пятнадцать генералов, - новый главнокомандующий генерал Вейган по пути из Сирии попал в шторм и прибыл на родину с опозданием. Северной группой наших армий, принявшей на себя первый удар, командовал генерал Бийот, человек энергичный и знающий свое дело, - к несчастью, в самый напряженный момент он погиб в автомобильной катастрофе. Заменивший его генерал Бланшар тоже был не новичок в военных делах, но новое назначение'застало его врасплох, четко налаженной связи с войсковыми подразделениями у него не было, и повернуть ход событий в сложившихся крайне неблагоприятных условиях он не сумел.

    Воистину, когда размышляешь о бесконечной цепи несчастных случаев, срывов, роковых стечений обстоятельств, приведших нас к столь стремительному и полному крушению, поневоле вспоминаешь античные трагедии, где несчастного изгоя, от которого отвернулись боги, карает жестокий и непредсказуемый рок.

 

 

    Я находился в штабе британской армии, когда до нас дошла весть о прорыве немцев под Седаном и разгроме армии Корапа. Мои английские товарищи, вероятно, щадя меня, а может быть, и робея, таили от меня эти события. Официальные сообщения были осторожны и туманны, но я чувствовал, что от меня что - то скрывают: друзья при моем появлении замолкали, а командование дало приказ отступать. Наконец англичане рассказали мне все, что знали.

    По всей линии фронта был осуществлен молниеносный прорыв. Как это произошло? Благодаря трем факторам - внезапности, массированности удара и использованию противником средств устрашения. Тысячи танков с огнеметами, вой самолетных сирен - всему этому армия Корапа не могла противостоять. Я видел документальный фильм о нападении на Польшу: струи огня, которыми поливала противника танковая дивизия, напоминали апокалипсическое видение. Самые мужественные из бойцов, неожиданно и без всякой подготовки оказавшись перед лицом такой опасности, теряли самообладание.

    Наверное, они попытались бы продолжать борьбу, будь у них противотанковые орудия. Но каков же был их ужас, когда выяснилось, что их снаряды не могут пробить броню мощнейших немецких танков. Заводы «Шкода» выпускали танки с такой крепкой броней, какая нам и не снилась: наши снаряды были для них не страшнее, чем стрелы лилипутов для Гулливера. Правда, наши артиллеристы довольно скоро обнаружили, что в некоторых случаях пушка - семидесятимиллиметровка может быть использована как противотанковое орудие, но это была крайняя мера, а не способ организованной обороны.

    Тогда, в мае, никто из нас не мог понять, как немцам удалось переправиться через Маас. Неужели мосты не были заминированы? В британской армии в ходу была версия, согласно которой вражеские парашютисты или шпионы убили тех, кто должен был взорвать мосты; к тому же мин все равно не хватило бы. Кроме того, в Арденнах предатели из «пятой колонны» оказали такую действенную помощь немецким мотопехотным частям, что по скорости продвижения немцы побили все рекорды и армия Корапа была застигнута врасплох.

    Один из самых героических эпизодов войны относится ко времени боев за Маас. Французские и английские летчики получили приказ во что бы то ни стало разрушить часть мостов через реку. Две авиационные группы, по одной от каждой страны, самоотверженно пошли на верную смерть. Вначале на бреющем полете над целью пролетели французы, за ними последовали англичане. Точной цифры французских потерь я не знаю, но из шестидесяти английских самолетов уцелели только двадцать.

    Этот пример, равно как и тысяча других, доказывает, что в армиях союзников не было недостатка в героях. Неверно, что солдаты с самого начала были морально разоружены и не способны к сопротивлению. Участники сражения во Фландрии не уступали в храбрости тем солдатам, что бились на Марне. Подобно тому как тело, ослабленное усталостью или заботами, подвержено губительному воздействию микробов, безопасных для здорового организма, так и наши войска поддались тлетворному влиянию малодушия, только когда в полной мере выявилась наша неподготовленность к войне.

    Люди привыкают и к победам, и к поражениям. Знакомивший меня с армией Корапа лейтенант Жюмильяк, большой любитель верховой езды, сказал мне, когда речь зашла о норвежском деле: «Скверно, что мы начали войну с поражения... Хуже нет, когда на тренировке лошадь постоянно приходит последней... Она привыкает к этому, теряет самолюбие и считает естественным плестись в хвосте».

    Эта мудрая мысль приложима не только к лошадям, но и к армиям. Победы придают им уверенность в своих силах, поражение отнимает веру в себя.

    После Седана повсюду быстро распространился миф о непобедимости германской армии, и многие из тех, кто еще пытался оказать немцам сопротивление, пали духом. Страшные слухи о немецких мотопехотных колоннах летели впереди самих колонн и расчищали им путь. Повернув на запад, немцы напали с тыла и с флангов на наши северные армии. Спасаясь от немцев, английский штаб, к которому я был прикомандирован, возвратился в Аррас. Город гудел как улей: «Немцы в Дуэ... Немцы в Камбрэ...» Они в самом деле заняли эти города, но несколько позже; однако страшные вести, истинные ли, ложные ли, переходили из уст в уста, из дома в дом, и, напуганные ими, тысячи мужчин, женщин и детей покидали родные места. Мало того, на основании этих слухов плохо информированные командиры дали своим подразделениям приказ отступать к морю, в результате чего эти подразделения попали в окружение, а затем - в плен.

    Немецкие парашютисты действительно сыграли во время голландской и бельгийской кампаний более чем роковую роль, но у страха глаза велики, и молва сильно преувеличивала их численность. Крестьяне и солдаты начали подозревать в шпионаже каждого встречного. Они видели переодетого немца во всяком кюре и офицере, не принимали на веру ни одного телефонного звонка. Немного позже Жан Кокто с истинно поэтической лаконичностью охарактеризовал мне тогдашнее положение дел таким образом: «Всю Францию заполонили монахини, перематывающие портянки».

    Именно слухи и легенды, распространявшиеся со скоростью в сто раз большей, чем скорость «мессершмитов», повинны в том, что небольшие отряды противника без боя занимали важные стратегические пункты. Несколько смелых, вооруженных до зубов мотоциклистов врывались на вокзал, убивали железнодорожников, задерживали проходящие поезда. Во многих случаях было можно и должно оказать сопротивление. Я сам видел взвод саперов, которые лопатами и кирками зарубили всех немецких мотоциклистов передового отряда.

    Другой пример того, что могли предпринять в этой тыловой войне решительные и смелые люди, - защита Арраса валлийскими гвардейцами и горсткой французов - зуавов. Я видел, как англичане под командованием француза, майора Пумье, с полным самообладанием готовились к обороне своих позиций. Все подступы к городу они забаррикадировали мешками с песком,  из-за которых высовывались дула пулеметов и противотанковых ружей. Когда немецкие танки подошли к городу, защитники Арраса подбили и подожгли большинство из них. Вражеская колонна окружила город, но его мужественные защитники держались целую неделю, а затем в боевом порядке отступили к Дюнкерку.

    Будь таких опорных пунктов побольше, генерал Вейган смог бы осуществить наступление и закрыть брешь, проделанную немецкими мотопехотными дивизиями на участке Аррас - Бапом. Однако нескончаемый поток беженцев, перерезанные коммуникации, отсутствие резервов, растерянность штабистов союзных армий, напуганных немецкими бомбежками, - все это вместе не позволило нашим войскам перейти в контратаку. Немецкая разведывательная сеть работала с молниеносной быстротой. Стоило какому-нибудь генералу обосноваться в новой деревне, как вражеские истребители тут же принимались бомбить ее.

    «Блицкриг», описанный итальянским генералом Дуэ и уже опробованный гитлеровцами в Польше, «блицкриг», в возможность которого мы не верили, поскольку наша армия находилась на заранее подготовленных позициях, оказался не только возможным, но и победоносным; причина тому - превосходство немецкого оружия, малочисленность наших войск и неудачное их расположение, а также неосторожное, безрассудное решение нашего командования ввести войска в Бельгию, решение, которое свело на нет восьмимесячные труды наших солдат, строивших подземные коммуникации.

    Амьен стал для меня и моих товарищей - англичан the parting of the ways[10]. Мы прибыли туда в толпе беженцев. К этому времени они запрудили весь город. Привокзальная площадь

    была покрыта ковром из человеческих тел: повсюду - на мостовой, на тротуарах - сидели на чемоданах люди с серыми, изможденными лицами. Словно черви на падаль, беженцы набросились на кладовые ресторанов, полки бакалейных лавок и булочных. Только милосердная Армия спасения пожертвовала мне чашку чаю. Спал я на земле, завернувшись в одеяло. В три часа ночи полковник Меддикотт, который довез меня до Амьена, передал мне, что оставаться здесь опасно, что сам он уезжает в Булонь, а мне вместе с лейтенантом Клее приказывает поездом отправиться в Париж и доставить туда всех французских журналистов, прикомандированных к британской армии, поскольку в машинах, к сожалению, не хватает места для всех.

    Такой приказ легче отдать, чем исполнить. Немцы приближались к городу, тысячи беженцев осаждали вокзал. В толпе раздавались женские крики. Единственный поезд на Париж был переполнен: человек по двадцать в каждом купе. Обезумевшие матери протягивали в окна своих детей, умоляя незнакомых людей: «Довезите его до Парижа...» О том, чтобы сесть в этот поезд, не могло быть и речи. В конце концов один изобретательный и хладнокровный военный уполномоченный разрешил нам влезть в багажный вагон, в котором он отправлял в Париж деньги из вокзальных касс и филиалов Французского банка.

    Так, стоя среди железных ящиков, под немецкими бомбами мы вернулись в Париж. Путь, на который обычно уходило два часа, занял часов пятнадцать. У каждого переезда нас встречали скорбные толпы беженцев. Мои друзья журналисты привлекли внимание своей необычной формой, и я услышал, как кругом перешептывались: «Парашютисты!..» На одной из остановок я услышал рассказ о том, как в соседнем вагоне обнаружили шпиона, переодетого офицером, и жандарм застрелил его из пистолета. Скорее всего на самом деле ничего подобного не произошло, но этот случай дает представление об атмосфере тревоги и подозрительности, в которой совершалось бегство.

    Тем не менее проводник багажного вагона, пожилой француз, седой, но крепко сложенный, сохранял хладнокровие.

    «Ничем не могу помочь, - говорил он беженцам, загораживая дверь багажного вагона, - ничем не могу помочь. Я вас не пущу... Это багажный вагон, я везу деньги. Мне приказано никого не пускать, и я никого не пущу... Нет, милая, сердце - то у меня есть... Не пойму только, с чего это вы все пустились бежать? На вашу деревню упала бомба? Ну и что? Эка невидаль! Подумаешь, бомбы были и в прошлую войну, были вещи и похуже: торпеды, артобстрел... И все-таки мы не пускались наутек... Что - что?.. Вы не солдаты?.. Нет, в нынешней войне мы все солдаты, потому что они напали на всех нас... А вы, наоборот, играете на руку немцам: запруживаете дороги, переполняете вокзалы, мешаете движению поездов и войск... Сейчас важно только одно - победить...»

    Поезд шел еле - еле. Над нашими головами то и дело пролетали немецкие бомбардировщики, старавшиеся разрушить железнодорожный путь. Их преследовали английские истребители. Женщины, стоявшие на насыпи, радостно показывали пальцем сначала на небо, а потом на землю, давая нам понять, что англичане сбили немецкий бомбардировщик. Я любовался нашим проводником, который с полным спокойствием, не обращая ни малейшего внимания на то, что творилось кругом, регистрировал свои ящики с деньгами... В ту пору у меня еще оставались какие - то надежды... И тем не менее, глядя на огромные толпы беженцев, растянувшиеся по всему пути от Амьена до Крея я ощущал, что присутствую при бесповоротном крушении всей прежней жизни.

    Когда я наконец ступил на перрон Северного вокзала, я валился с ног от усталости, но мечтал только об одном - поскорее сообщить тем, кто может как-то изменить создавшееся положение, обо всем, что мы с товарищами видели во время отступления. Мы всерьез верили, что ряд несложных мер помешает противнику добиться на других участках фронта такого же легкого успеха. Поэтому я немедленно составил докладную записку на имя Поля Рейно, где указал на необходимость немедленно поставить во главе гарнизонов городов, расположенных вблизи от линии фронта, более молодых и энергичных офицеров, которые не станут отдавать без боя вверенные им объекты; я писал также о необходимости запретить гражданскому населению любые перемещения, о мерах по защите городов от зажигательных бомб и других тому подобных вещах.

    В военном министерстве, куда я отправился со своим донесением, начальник дипломатического секретариата Ролан де Маржери сказал мне: «Подождите, патрон сам примет вас...»

    Чуть позже меня в самом деле пригласили пройти в кабинет премьер - министра, и я передал ему свою докладную, однако он был буквально завален жалобами, так что я очень скоро перестал питать иллюзии относительно судьбы моих предложений. Рейно в тот день напоминал боксера, который мужественно пытается устоять на ногах, меж тем как силы его на исходе и противник вот-вот нокаутирует его. Я пробыл у него не больше минуты и, уходя, спросил:

     - Как вам кажется, есть еще надежда?..

     - Пока больной не умер, - ответил он, - врач всегда говорит родным, что надежда еще есть.

    Он стоял у письменного стола, засунув руки в карманы, и по-прежнему не склонял головы. Это была наша последняя встреча.

    Назавтра я отправился к своим армейским командирам. Они были настроены более оптимистично и вовсю расхваливали глубоко эшелонированную оборону вдоль Соммы и Эны. Генерал Вейган, узнал я от них, отказался от единой линии укреплений; он решил в крайнем случае пропустить танки между нашими опорными пунктами, но биться за пункты насмерть, не давая пехоте - и артиллерии последовать за танками. К несчастью, наши лучшие дивизии были разбиты на севере, и на новой линии солдат оказалось еще меньше, чем на старой.

    3 июня двести сорок немецких самолетов сбросили бомбы на Париж. В этот день столицу посетил английский министр информации Дафф - Купер, и два французских министра, Фроссар и Жюльен, пригласили меня пообедать с ним. Обед проходил в «Ритце»; не успели мы сесть за стол, как раздался сигнал воздушной тревоги. Официанты в соответствии с инструкцией тотчас спустились в убежище. Министры и их помощники оказались в крайне затруднительном положении. Идти в укрытие малодушно, подавать на стол самим - унизительно. В результате они, сидя перед пустыми тарелками и стараясь не обращать внимания на грохот канонады, стали ждать... Но отбоя все не было, а голод возрастал, и беседа зашла в тупик. Один из сотрудников министерства пошел позвонить префекту полиции и принес печальные вести:

     - Положение очень серьезное... Бомбят заводы «Ситроен»... Горит министерство авиации... Несколько сот жертв...

    Дома дети сказали мне, что самолеты летели высоко в небе и сверкали на солнце, словно рой пчел. Казалось, парижане ничуть не напуганы бомбежкой. В тот день у меня появилась надежда, что и воздушные налеты на Лондон будут не так страшны. На следующий день стало известно, что гитлеровцы начали развернутое наступление в районе Соммы и Эны. Поскольку генерал Горт и его штаб покинули Францию, я попросил разрешения перейти в распоряжение Британского воздушного флота и получил согласие.

    Штаб - квартира передовой ударной группы располагалась в ту пору в Труа. Меня принял сам командующий - вице - маршал военно - воздушного флота Плэйфэр. Познакомившись с несколькими командирами британской авиации, я был поражен странным и неуловимым сходством между ними. Благородные черты лица, сочетание молодых голубых глаз с седыми волосами, мягкости с решительностью, дружеский тон, не переходящий в панибратство, - вот что отличало английских летчиков.

     - Хотя немецкая авиация превосходит нас количественно, - сказал мне маршал Плэйфэр, - она, бесспорно, уступает нам качественно... Потери у них раза в три - четыре больше, чем у нас, так что сейчас наше положение лучше, чем в начале кампании.

    Однако автор «Ночного полета» французский летчик Сент-Экзюпери, с которым я встретился несколько дней спустя, оценил ситуацию иначе.

     - Английские летчики, - сказал он, - настроены чересчур оптимистично... Лично мне ясно одно: моя эскадрилья понесла огромные потери и едва не погибла вся целиком.

    Неподалеку от Труа располагались две превосходные эскадрильи «харрикейнов». Я видел английских летчиков, девятнадцатилетних белокурых парней с голубыми, как незабудки, глазами; у каждого из них было на счету по десятку и более сбитых немецких самолетов. Однако я был поражен тем, как мало самолетов было у самих англичан. Во Франции, во всяком случае в том районе, где находился я, стояло всего несколько английских эскадрилий. Вернувшись в Париж (где меня ожидало печальное известие о том, что немецкие мотопехотные части заняли Форж-лез-О и подошли к Руану), я поделился впечатлениями с моим командиром, полковником Шиффером, и добавил:

     - Я уверен, что в Англии осталось еще немало истребителей... Нужно заполучить их... Ведь сейчас на карту поставлена не только наша судьба, но и судьба англичан...

     - Хорошо бы вам поехать в Лондон, - ответил полковник, - и по радио обратиться к английскому народу с просьбой о помощи... По всей вероятности, далеко не все англичане понимают, в каком отчаянном положении мы находимся.

     - Я с удовольствием поеду, полковник... Но мне нужен приказ.

     - Я подам запрос в штаб главнокомандующего.

    Я побеседовал с представителем штаба капитаном Эрманом, и было решено, что 10 июня на военном самолете я отправлюсь в Лондон. Вести с фронта меж тем были все хуже и хуже. Немецкие танки дошли уже до Вернона, потом до Манта, то есть подошли к Парижу. Правительство по-прежнему клятвенно заверяло, что будет оборонять столицу, однако в воскресенье, 9 июня, проходя по площади Согласия, я увидел, что перед министерством морского флота стоят огромные грузовики.

    10 июня в 7 часов утра Ролан де Маржери позвонил мне и посоветовал отправить жену на юг.

     - Правительство эвакуируется?

     - Сегодня же.

     - Неужели мы отдадим Париж без боя? - Да.

    В этот миг я понял, что все кончено. Франция без Парижа - как тело без мозга. Война была проиграна.

 

* * *

 

    Мой самолет улетал с аэродрома Бюк в полдень. Утром мы с женой решили обойти, быть может, в последний раз в жизни наши любимые уголки Парижа. Мы простились с Домом инвалидов, с набережными Сены, с площадью Дофин и собором Парижской Богоматери. Город был красив, как никогда. Дул легкий ветерок, нежно голубело небо. Полицейские старательно регулировали движение, как будто завтра не должен был наступить конец света. Продавщицы в магазине, куда мы зашли, были хлопотливы и любезны. В глазах у парижан стояли слезы, но все они по мере сил выполняли свои обязанности, стараясь не давать воли горю.

     - Какой у нас замечательный народ! - сказала моя жена. - Скромный, славный... И эти люди проиграли войну?..

     - Что могут сделать люди против машин... - ответил я. - Им сказали: «Держите оборону на этой линии». Они бы держали оборону... Но эту линию никто не атаковал... Враг обошел укрепления с флангов и взял бойцов в окружение...

     - Никак не могу представить, что немцы вот-вот войдут в Париж, - сказала жена.

    За несколько дней до этой прогулки мы долго разговаривали о возможной оккупации Парижа с одним из наших самых близких друзей, хирургом Тьерри де Мартелем.

     - Лично я, - сказал он, - уже решил для себя: как только я узнаю, что они вошли в город, я застрелюсь.

    Он подробно разъяснил нам, что большинство людей не умеют стреляться и промахиваются, хирург же владеет револьвером не хуже, чем скальпелем, и точно знает, куда целиться. Потом полушутя добавил:

     - Если и вы не хотите пережить наш позор, могу предложить свои услуги...

    Вечером 10 июня, когда я был уже в воздухе, а жена грустно укладывала те немногие вещи, которые могла взять с собой в дорогу, в нашей квартире раздался телефонный звонок. Это был Тьерри де Мартель.

     - Я хотел знать, уехали ли вы с мужем из города...

     - Андре в командировке в Лондоне, - ответила жена. - А я уезжаю завтра на рассвете...

     - Я тоже уезжаю, - сказал он каким - то необычным голосом, - но мне предстоит гораздо более далекий путь...

    Жена вспомнила разговор о самоубийстве, поняла, что Тьерри собирается покончить с собой, и попыталась отговорить его.

     - Вы можете еще принести столько пользы, - сказала она. - Вы нужны всем - больным, ассистентам, санитаркам...

     - Я не могу больше жить, - ответил Мартель. - Мой единственный сын погиб в прошлую войну... До сих пор я верил, что он погиб ради спасения Франции... Но теперь я вижу, что Франция тоже погибла... Все, ради чего я жил, рушится... Я не в силах жить.

    Жена продолжала убеждать его, но он повесил трубку.

    25 июня во время стоянки «Клиппера» на Азорских островах моя жена узнала из американской газеты, что Тьерри де Мартель покончил с собой в тот момент, когда немецкие войска вошли в Париж: он сделал себе внутривенную инъекцию стрихнина.

    В его лице наша семья потеряла бесценного друга, а Франция - одного из благороднейших своих сыновей. Этот хирург был истинным рыцарем. На заработанные деньги он построил несколько бесплатных клиник, где через его руки прошли тысячи больных. Однажды Тьерри спас от смерти человека, который долгие годы преследовал его своей ненавистью и завистью, сделав ему сложнейшую операцию, отважиться на которую мог только он один. Он тысячу раз доказывал свою физическую и духовную силу. Ничто не свидетельствует с большей силой о смятении разгромленной Франции, чем добровольный уход из жизни такого мужественного человека.

    Когда мы отступали из Фландрии по вимийской дороге, старая французская крестьянка, стоя на пороге своего дома и провожая глазами шествие беженцев, печально сказала мне:

     - Как жалко, капитан!.. Такая большая страна...

    Как жалко, подумал я в свой черед, узнав о смерти Тьерри де Мартеля. Мучительно было думать, что такие люди (а во Франции их немало) доведены до отчаяния, а великой культуре грозит гибель, и все оттого, что мы не смогли вовремя произвести или купить пять тысяч танков и десять тысяч самолетов, хотя это было нам по силам.

 

V.

Почему Франция и Англия стали врагами?

 

    Еще в сентябре 1939 года, в самом начале войны, немецкая пропаганда изо всех сил старалась поссорить Францию и Англию. Последующие восемь месяцев она ловко и упорно добивалась своей цели. Французам ежедневно внушали, что в •«войну их втянули англичане, которые сами сражаться не станут, как не сражались они и прежде, и откупятся машинами, предоставив французам жертвовать жизнью. В немецких иллюстрированных журналах на одних страницах английский солдат толкал французского в лужу крови, на других французские солдаты стояли в дозоре на «линии Мажино», а тем временем английские офицеры развлекались в Париже с полуодетыми девицами. Наконец в июне 1940 года желание немцев исполнилось: они не только нарушили доброе согласие двух союзных держав, но и настроили их друг против друга. Как им это удалось?

    Во - первых, на руку немецкой пропаганде играли старинные предрассудки, укоренившиеся в сознании многих французов. Дело в том, что Англия - гораздо более давний враг Франции, чем Германия. У народа на удивление долгая память. Во многих французских провинциях мои рассказы о дружелюбии англичан наталкивались на глухую, устойчивую неприязнь к ним, так и не угасшую со времен Столетней войны. Да, в 1904 году Делькассе примирил обе страны и добился создания Антанты; да, с 1914 по 1918 год англичане мужественно сражались на нашей стороне; да, миллион британских солдат и офицеров остались лежать на кладбищах французского севера - и все же после войны нелады между союзниками возобновились. Боясь растущей мощи Франции, Англия весьма неосторожно способствовала перевооружению Германии.

     - Мы, англичане, - сказал мне как-то в 1930 году лорд Тиррелл, английский посол в Париже, - допустили после войны две ошибки: мы решили, что французы, победив, превратились в немцев, а немцы каким - то чудом стали англичанами.

    В 1936 году, в тот момент, когда немецкие войска вновь заняли Рейнскую область, нарушив тем самым Локарнские договоры, английские государственные и общественные деятели, опьяненные пацифизмом, отказались поддержать нас.

     - В чем, собственно, дело? - сказал мне один английский политик. - У себя дома немцы вольны поступать, как им заблагорассудится...

    А другой добавил:

     - Вы упрекаете нас, англичан, в том, что мы не ведем себя как французские патриоты...

    Это было сказано неточно. Я упрекал англичан в том, что они не ведут себя как английские патриоты и не желают понять, что перевооруженная, защищенная на западе мощными укреплениями и жаждущая реванша Германия представляет опасность не только для нас, но и для них.

    Я издавна относился к английской нации с уважением и самой горячей симпатией. В 1914 - 1918 годах я был офицером связи при британской армии. Я по опыту знал, что англичане всегда неукоснительно выполняют свои обещания. Знал я и то, что, ревностно отстаивая интересы своей страны, подобно представителям любой другой нации, они тем не менее никогда не дают воли ненависти.

    У народов, как и у отдельных личностей, жестокость рождается от сознания собственной неполноценности. У англичан же комплекса неполноценности не было. Более того, девять веков безмятежного существования привили им непоколебимый оптимизм. Выигрывая все войны, в которых им доводилось принимать участие, подданные Великобритании и думать забыли о возможности поражения и его ужасных последствиях. После заключения перемирия им сразу захотелось вернуться к своим аккуратно подстриженным газонам, к своим коттеджам, спортивным играм и привычному укладу жизни. Они и слышать не хотели ни о вооружении, ни о битвах. Английские преподаватели объясняли своим ученикам, что война - варварский пережиток прошлого, который легко изжить. Они забыли, что, когда справедливость не опирается на силу, верх берет несправедливость.

    И если Англия с таким энтузиазмом отнеслась к созданию Лиги наций, то не только из искреннего идеализма, но еще и потому, что ухватилась за вздорную и туманную идею о том, что просветительские речи могут заставить замолчать пушки. Депутат британского парламента Гарольд Николсон рассказал мне, что получил от одного из своих избирателей такое письмо: «I hope you are for the League of Nations and no foreign entanglements»[11].

    Эта путаница в мыслях, это невероятное самомнение, это нежелание посмотреть в лицо фактам не замедлили принести свои плоды. Продремав на своих зеленых газонах два десятка лет, Англия очнулась очень поздно, уже после Мюнхенского соглашения, и вступила в войну практически безоружной. В этом была вторая причина успеха немецкой пропаганды. «Смотрите сами, - говорили немцы, - у англичан нет солдат, они будут биться до последнего француза». Дело, конечно, обстояло далеко не так. Великобритания располагала лучшим в мире флотом и многообещающей авиацией. Но на суше британская армия, малочисленная и плохо вооруженная, действительно могла защитить лишь крохотную часть длинной границы, тянущейся от Дюнкерка до Ментоны.

     - Англичане? Да где они, ваши англичане? Вы что, видели во Франции англичан? - с иронией спрашивали у меня многие французы, с которыми я заговаривал о британской армии.

    Быть может, поторопись Великобритания сразу же после объявления войны сформировать побольше новых дивизий, французы и изменили бы свое мнение. Но англичане, медлительные от природы и из принципа, нынешней зимой вели себя еще неторопливее обычного. Тред-юнионы сняли запрет на увеличение продолжительности рабочего дня только через несколько месяцев после начала войны, когда в правительство вошли лейбористы. Промышленники цеплялись за прежние рынки сбыта. Оружия в Америке и Канаде было заказано недостаточно. Авиапромышленность начала работать как следует лишь после того, как перешла в ведение лорда Бивербрука, В марте 1940 года французский министр вооружения Рауль Дотри приходил в ужас оттого, что английские специалисты до сих пор спорят о том, какую модель танка пустить в производство. Тогда же генерал Бийот, командующий северной группой армий, говорил мне:

     - Англичане? У них масса достоинств. Они храбрые солдаты, а у их командиров за плечами большой опыт. Но они безнадежно медлительны. Подумать только, идет девятый месяц войны, а у них до сих пор всего десять дивизий! Народу - то они призвали столько, что хватило бы по меньшей мере дивизий на тридцать! Но они делают все чересчур тщательно. Это такие аккуратисты! Немцы - другое дело, они знают цену времени. Бывает, что лучше плохое оружие немедленно, чем прекрасное после войны...

    Начальник штаба Французской миссии при британской армии полковник де Кард тоже был неспокоен.

     - Никак не могу добиться от англичан точных сведений о том, сколько солдат они намереваются прислать нам в ближайшие месяцы... - говорил он, - а от этого зависит количество офицеров связи... Никто ничего не знает. То они обещают к октябрю четыре дивизии, то одну... Одно время они собирались сформировать вторую армию, потом передумали... Ясно одно - ни на какую серьезную помощь этим летом рассчитывать не приходится... Плохи наши дела.

 

 

    Тем не менее, несмотря на все предрассудки и трения, в апреле 1940 года немецкая пропаганда была еще .далека от цели. Конечно, во Франции много англофобов. Их всегда было немало, некоторые французы буквально помешались на ненависти к англосаксам. Но штабы союзных армий ладили между собой, и даже гораздо лучше, чем в 1914 году. У адмиралтейств не было секретов друг от друга. Англичане информировали нас о всех своих новейших открытиях, все наши сведения были в их распоряжении.

    Между солдатами отношения налаживались труднее. Мешало незнание языка. Но при случае солдаты обеих армий с большой охотой шли на сближение. Я видел, например, как на «линии Мажино» шотландский батальон давал концерт для французского батальона. Успех был огромный. Шотландские волынки похожи на бретонские, и представители двух древних цивилизаций ощутили себя братьями. После концерта начался обмен сувенирами: у гарнизонов «линии Мажино» были особые значки, и они подарили их шотландцам; те в ответ похвастались перед французами фотографиями жен и невест. Обстановка была самая сердечная; крайняя степень англофобии чаще встречалась в высших слоях общества, чем в народе.

    В глазах многих французов военный престиж Англии спасали морской и военно-воздушный флот. Случившееся с «Графом Шпее» и «Альтмарком», а также сражение при Нарвике произвели на гражданское население огромное впечатление.

     - Что ни говори, - признавали даже самые упрямые из англофобов, - что ни говори, а англичане молодцы!

    Британский воздушный флот был у нас очень популярен. В начале войны, когда французских самолетов было еще совсем мало, подвиги английских летчиков обнадеживали наших солдат. Они с восхищением следили за тем, как «харри - кейн» атакует в воздухе «хейнкель» или «дорнье» и прошивает его пулеметной очередью.

    Наши специалисты были самого высокого мнения об английских самолетах, как об истребителях «харрикейне», «спит - файре», а позже «дифайенте», так и о бомбардировщиках «блениме» и «веллинггоне». Под стать машинам были и летчики, ловкие, горячие юноши, неотразимые в своей серо - голубой форме, отважные и скромные.

     - Трудно сбить немецкий бомбардировщик? - спросил я однажды у девятнадцатилетнего парня, на чьем счету было уже немало сбитых самолетов.

     - Трудно? - переспросил он. - Вовсе нет. Нужно только выполнять все, чему учили в летной школе. Нас учили, что нужно лететь следом за неприятелем, не обращая внимания на пулеметные очереди, до тех пор, пока не приблизишься к нему на триста ярдов, а потом сделать так, чтобы он оказался в центре вот этого красного кружочка на ветровом стекле... Потом надо нажать вот на эту кнопку, все восемь пулеметов дадут очередь - и немец сбит... Я все делал как положено... Когда расстояние между нами сократилось до трехсот ярдов, я взял немецкий самолет на прицел, нажал на кнопку и сбил его... Сами видите, это несложно...

    Машины и летчики у англичан были в порядке, организация же Британского воздушного флота оставляла желать лучшего. Она была слишком сложной. Определенное число самолетов на севере подчинялось генералу Горту, они составляли так называемую Component Air Force[12]. В Шампани располагалась другая авиационная группа, состоявшая в основном из бомбардировщиков, - Advanced Striking Force[13]. Наконец, немало самолетов оставалось в Англии: в их задачу входило оборонять английские заводы и города.

    Поскольку истребитель может оставаться в воздухе не больше полутора часов, эскадрильи, размещавшиеся в Англии, использовались в операциях над нашей территорией лишь изредка. Они принимали участие в Дюнкеркской операции, проходившей совсем близко от побережья Англии. Полчаса они затрачивали на дорогу, полчаса участвовали в военных действиях, причем, как правило, с большим успехом, а затем отправлялись в обратный путь - горючего оставалось на полчаса лету. Но чем дальше к югу смещалась линия фронта, тем затруднительнее становился подобный маневр. Этим объясняется уменьшение числа английских эскадрилий, воевавших во Фландрии, и растущее недовольство французского командования.

    Сражение во Фландрии, как всякое проигранное сражение, окончилось взаимными попреками союзников. Не то чтобы кто-нибудь струсил. И французы, и англичане проявили себя с самой лучшей стороны. Но нужно было найти объяснение провалу операции.

     - Мы попали в окружение, - говорили англичане, - и потеряли все орудия  из-за стратегической ошибки вашего командования.

     - Насчет ошибок вы правы, - отвечали французы, - но первая и самая серьезная ошибка заключалась в том, что мы уступали противнику численностью, а в этом прежде всего виноваты вы.

    После прорыва немцев под Седаном Уинстон Черчилль постарался преуменьшить серьезность случившегося. Прибыв 16 мая в Париж, он удивил и воодушевил совет министров своей непреклонной решимостью. Те, кто видел старого льва в эту пору, восхищались взрывами его гнева и силой его красноречия. Мысль об отступлении из Бельгии, о сдаче Лувена и Брюсселя была для него нестерпима. Ему хотелось бы отвечать атакой на атаку. Но 26 мая Рейно прибыл в Лондон с ответным визитом, обрисовал положение дел в самых мрачных красках и заявил, что, если англичане не напрягут все свои силы, Франции, возможно, придется прекратить сопротивление. Спустя два дня, 28 мая, бельгийская армия капитулировала перед вермахтом, и это ускорило отступление наших войск в район Дюнкерка.

    После эвакуации английских войск из Дюнкерка британская общественность пришла в волнение. «Зачем, - писали некоторые журналисты, - снова посылать во Францию дивизии, которые мы с таким трудом спасли? Французской армии уже ничто не поможет, а мы потеряем силы, необходимые для защиты Британских островов». Даже те, кому был чужд этот священный эгоизм, полагали, что для того, чтобы заново вооружить вернувшиеся с континента разбитые дивизии, потребуется не меньше трех месяцев.

    Какие же части представляли Великобританию на территории Франции во время битвы на Сомме?.. 51 - я дивизия избежала разгрома во Фландрском сражении, поскольку находилась на Сааре. Ей было приказано выступить в направлении Сен-Валери-ан-Ко. Эта дивизия вкупе с только что высадившейся на французском берегу мотопехотной дивизией и еще несколькими подразделениями составляла крошечную британскую армию. Канадцы пересекли Ла-Манш слишком поздно и уплыли обратно, так и не приняв участия в боевых действиях. Таким образом, в ту пору, когда началась решающая битва и немцы бросили на Францию более ста пятидесяти дивизий, на нашей территории находилось не больше трех - четырех дивизий британской армии. Те, кто был в курсе событий, понимали, что это неизбежное следствие поражения во Фландрии, но большинство французов, естественно, вынесли отсюда ощущение, что вся тяжесть войны падает только на их плечи.

     - Англичане? - твердило немецкое радио. - Они овладели только одной военной операцией - эвакуацией... Скоро в их прессе появится триумфальное сообщение о том, что флот ее величества одержал крупную победу, переправив на родину в целости и сохранности последних британских солдат.

    Внешне все подтверждало эти наветы. После печального исхода сражения во Фландрии английские генералы, боясь попасть в окружение, инстинктивно старались держаться поближе к морю. Французское командование угадывало их тревогу и опасалось ее последствий. Пора взаимного доверия миновала.

 

 

    Боевой дух английской и французской армий в начале июня внушал мне такое беспокойство, что я специально доложил о нем командованию. Именно в этот момент, как я уже говорил, я был послан в Англию; мне было поручено привлечь внимание английского народа к бедственному положению Франции (правительству Великобритании эти факты были и без того известны) и убедить англичан забыть на время о защите собственной страны и выслать нам на помощь все свои самолеты и всех своих солдат до единого.

    Я должен был лететь с аэродрома Бюк близ Версаля на английском самолете «фламинго», который утром доставил во Францию лорда Ллойда. Теперь, однако, один из винтов упорно не хотел приходить в движение.

     - This is how we win the war![14] - сердито сказал пилот, и мы пересели в другую машину, не такую элегантную, но более покладистую. Обычный маршрут через Булонь и Кале был слишком опасен. Мы свернули на запад, пролетели над немецкими колоннами, тянувшимися по дорогам Нормандии, и покинули пределы Франции в окрестностях Кана. Я узнал устье Дивы и Кабургский пляж, где часто играл ребенком. Летели мы долго, но без происшествий. В пути я узнал от капитана Краусхэя о смерти Гордона, красавца шотландца, который поразил мое воображение, когда я впервые переступил порог штаб - квартиры лорда Горта. Гордон добровольно оставил службу в штабе, чтобы возглавить шотландский батальон.

    С Хэндонского аэродрома я отправился прямо во Французскую миссию, а оттуда - в Британское министерство информации. Там у меня было много друзей: министр Дафф-Купер, его парламентский секретарь Гарольд Николсон (один из лучших современных писателей), Рональд Три, лорд Гуд и многие другие. В министерстве как раз только что началась пресс - конференция для журналистов. Вел ее сотрудник министерства иностранных дел Чарлз Пик. Совершенно неожиданно он предоставил слово мне.

     - Раз вам поручено рассказать англичанам о положении дел во Франции, - сказал он, - то более удобного случая не найти. Вас будет слушать вся британская пресса.

    Не помню, что я говорил: я не готовился к выступлению, а ведь я не настолько хорошо владею английским, чтобы сымпровизировать целую речь. Но в тот день я был так взволнован, так потрясен обрушившимися на Францию несчастьями и ожидающим нас всех ужасным будущим, что слова сами полились из моих уст. К моему удивлению, когда я замолчал, три сотни журналистов, сидевших в зале, встали и устроили мне овацию. Думаю, что до того дня никто никогда не рассказывал им так откровенно, насколько трагично положение Франции, насколько она нуждается в немедленной помощи, насколько несбыточна для нее надежда выстоять, если Англия откажет ей в подкреплении.

    Затем Николсон и Пик проводили меня к Дафф-Куперу. Мы с ним договорились, что вечером того же дня я повторю свою речь по радио в несколько иных выражениях, причем Британская корпорация радиовещания предоставит мне «самое лучшее время», то есть выпустит меня в эфир по окончании девятичасовых последних известий.

    Я спешно набросал текст моего выступления, кончавшийся так:

    «Наши друзья могут помочь нам не в 1941 году, не осенью нынешнего года, не месяц спустя, а сейчас. Мы знаем, как храбро сражались солдаты и офицеры британской армии и военно-воздушного флота, мы знаем, что они сделали все возможное. Пришло время сделать невозможное. Мы всем сердцем верим в британских союзников. Мы знаем, что они готовы отдать для борьбы с врагом все силы и средства, но мы просим их не забывать, что главное сейчас - выиграть время. Вспомните Дюнкерк. Все думали, что за несколько дней из полуразрушенного порта удастся эвакуировать не больше тридцати тысяч человек. Оптимисты называли цифру пятьдесят тысяч. На деле было эвакуировано триста тридцать пять тысяч человек. Как это произошло? Кто знает это лучше, чем вы, совершившие этот подвиг? Если вы повторите его, то сможете выиграть новое сражение и всю войну. Вы послали в Дюнкерк все ваши корабли, пошлите же нам теперь все самолеты, всех солдат, все винтовки. Давайте вместе попросим американских промышленников, которые готовы нам помочь, выпустить в течение одного - двух месяцев столько оружия, сколько они в обычных условиях выпускают за несколько лет. Невозможно, скажут специалисты, за несколько недель снарядить, обучить и доставить к месту сражения большую армию. Совершенно верно, невозможно. Но сделать это необходимо, и это будет сделано...»

    Британская корпорация радиовещания попросила меня повторить тот же самый текст по-французски в два часа ночи в передаче для провинции Квебек, а назавтра мне предстояло обратиться к английским школьникам. Я две ночи не спал и валился с ног от усталости, но я был счастлив, видя, какой отклик находят мои речи в сердцах англичан. За несколько дней я получил кучу писем. Во всех говорилось одно и то же: «Мы хотим помочь Франции. Что мы можем для этого сделать?..»

    Как ни странно, искреннее и бескорыстное желание протянуть нам руку помощи сочеталось у англичан с полнейшим непониманием того, что представляет собой нынешняя война. Рассказывая о страданиях беженцев, о немецких самолетах, сбрасывающих бомбы на Париж и его окрестности, о разгроме наших армий - то есть о вещах, которые казались мне общеизвестными, - я с изумлением видел, что на меня смотрят как на инопланетянина.

    Я разговаривал с молодежью.

     - Какой позор, - говорили мои собеседники, - что нас до сих пор не призвали! Нельзя ли нам вступить в ряды французской армии? Мы бы хоть сейчас...

    Я понял, что англичане ждут от правительства более решительных действий. Однако добрая воля не способна заменить танки, самолеты и винтовки.

     - Ваши письма, ваше внимание - все это очень трогательно, - говорил я своим друзьям. - Но какую реальную помощь вы можете нам оказать?

    Они мрачнели на глазах.

     - Кроме канадской дивизии, которая только что отбыла, - говорили они, - у нас больше нет сухопутных войск... Нам нечем заменить технику, которой мы лишились во Фландрии... Мы непременно пошлем вам несколько эскадрилий, но не все - ведь в наших общих интересах как следует оборонять английские авиационные заводы и порты... Если бы вы могли продержаться до 1941 года...

    Так я понял, что игра проиграна и последняя надежда на спасение Франции потеряна.

    Как-то я сказал французскому послу в Англии Шарлю Корбену, который в течение всего этого трудного периода держался с исключительным мужеством и благородством:

     - Все-таки странно: идет десятый месяц войны, а у англичан все еще нет армии!

     - Да, - ответил он, - но нужно отдать им справедливость: они сдержали все свои обещания. Они сформировали свои дивизии в срок. Мы сами виноваты: мы не попросили у союзников столько же дивизий, сколько в 1914 году, и в этом была наша ошибка... Миф об оборонительной войне и мощных укреплениях вдоль границы ослепил наших министров.

    Утром 13 июня газеты сообщили о том, что немцы подошли к Парижу. Я печально читал «Тайме», когда на моем столе внезапно зазвонил телефон и одна из придворных дам от имени королевы пригласила меня завтра в одиннадцать утра в Букингемский дворец. Я был представлен королеве Елизавете в ту пору, когда она была еще герцогиней Йоркской; позже, когда она взошла на престол, я встречался с ней в Париже; тем не менее я не мог понять, чем обязан такой чести. Дворец с рослыми слугами в красных ливреях, бесчисленными фамильными портретами и бамбуковой мебелью был воплощением викторианской эпохи. Сэр Александер Хардинж проводил меня к королеве.

     - Господин Моруа, - сказала она, - я хотела выразить вам свои соболезнования... Я так опечалена судьбой Парижа и французов... Я так люблю Францию... Два года назад мы были в Париже, и я чувствовала, что мое сердце бьется в унисон с сердцами французских женщин... Сегодня вечером я собираюсь обратиться к ним по радио и сказать им что-нибудь очень простое, от чистого сердца.

    Мы поговорили о моем будущем выступлении, потом она стала расспрашивать меня о том, что я видел, о моей жене и детях. Я ответил, что ничего о них не знаю. В ее нежном взгляде выразилось такое неподдельное сострадание, что я был искренне тронут. Когда она сказала: «Я так люблю Францию», я почувствовал, что это не дежурная фраза, но подлинный крик души. Королева, как и весь английский народ, хотела бы сделать все возможное, чтобы помочь нам. Но было уже поздно.

    После падения Парижа Уинстон Черчилль вылетел во Францию. Его ужаснул царивший в стране хаос. Аэродром в Туре, на котором приземлился самолет английского премьер - министра, был совершенно пуст. Ни один член правительства, ни один министерский чиновник не встретил Черчилля. Лишь с огромным трудом разыскал он в переполненном беженцами городе правительство Франции.

    Здесь, в Турени, в замке на берегу Луары французский премьер - министр заявил английскому, что лично он - сторонник продолжения борьбы, но вполне возможно, что его вынудят уйти в отставку и преемник его выступит за перемирие. Как на это посмотрит Великобритания? Уинстон Черчилль не мог освободить Францию от обязательства не заключать сепаратный мир, но британское правительство, которое он представлял, надо думать, любезно дало понять, что не будет затевать бессмысленные препирательства, а одной из целей Англии в войне станет отныне восстановление полной независимости Франции. То была последняя встреча Рейно и Черчилля.

    17 июня я был в Уилтшире в гостях у сэра Эрика Фиппса, бывшего английского посла в Париже; мы слушали французское радио. При звуке позывных «К оружию, граждане!» у меня теперь всякий раз на глаза навертывались слезы. Из передачи я узнал об отставке Рейно и о том, что новое правительство попросило немцев о перемирии. Справедливости ради должен отметить, что мои английские друзья сразу признали в эти горькие и для меня, и для них минуты, что ответственность за плачевный финал кампании падает не только на нас, но и на них, и воздержались от упреков. Меня пригласил к себе сэр Эдвард Григг, крупный чиновник военного министерства.

     - Я хотел сказать вам только одно: мы все понимаем и никого не осуждаем... - заверил он меня. - Мы не смогли вовремя помочь вам, у вас не было другого выхода.

    Потом он заговорил о флоте. Этот вопрос волновал всех англичан. В последующие дни атмосфера накалилась. Условия перемирия вызывали серьезные опасения. Говорили, что их скрывают от находящегося в Бордо английского посла сэра Рональда Кэмпбелла. По слухам, лорду Ллойду и генералу Спирсу, прибывшим для участия в переговорах, также не удалось получить точных сведений.

    В последний момент Уинстон Черчилль едва не убедил кабинет Рейно в необходимости продолжать борьбу. Он предложил слить обе державы в одну и избрать единое правительство с французом во главе. Подданные обеих стран назывались бы отныне франко - британцами. Все ресурсы составили бы общую собственность обеих стран. Будь это необычное предложение выдвинуто несколько недель назад, оно, возможно, изменило бы ход войны. Но оно опоздало - изнемогающая Франция нуждалась только в немедленной помощи: самолетах, танках, пушках.

    Рассказывают, что во время переговоров генерал Вейган вспомнил один случай из жизни Уинстона Черчилля. Дело происходило во время англо - бурской войны: однажды, выходя из вагона поезда, Черчилль неожиданно оказался пленником двух буров, приставивших ему револьверы к виску.

     - Если бы в тот момент, - предположил генерал Вейган, - кто-либо из сидевших в вагоне сказал Черчиллю: «Не сдавайтесь! У меня дома есть мощные средства борьбы. Я предоставлю их в ваше распоряжение», этот совет вряд ли помог бы ему... В таком же положении находится сейчас Франция; к ее груди приставлено дуло автомата, а она безоружна. Ей ничего не остается, кроме как последовать примеру господина Черчилля и смириться с судьбой.

    Не знаю, достоверен ли этот рассказ, но, как бы то ни было, сравнение удачно. Однако Уинстон Черчилль, убежденный, что осчастливит французов своим щедрым подарком, настолько щедрым, что изумленный британский парламент даже порицал за него своего премьер - министра, был глубоко обижен равнодушием, с которым союзники приняли предложение об объединении. Многие англичане разделяли его чувства, причем сильнее всех огорчились, пожалуй, самые верные друзья Франции.

     - Как жаль! - сказал мне видный английский критик Десмонд Маккарти. - Я был бы счастлив стать гражданином Франции.

 

 

    Накануне мы провели с ним и другим талантливым английским литератором, Раймондом Мортимером, приятный и грустный вечер, и я впервые за много месяцев смог ненадолго забыть о недавних страшных событиях и поговорить о вечном. Так, наверное, коротали порой время наши далекие предки - те, что в IV - V столетиях наслаждались в осажденных варварами городах римской Галлии чтением Вергилия и Горация. Мы говорили о французской поэзии, которую мои собеседники знали превосходно. Мы читали наизусть Малларме и Валери, Малерба и Расина. Затем Десмонд сказал:

     - Мы знаем, что нам грозит много опасностей: во-первых, смерть, что не так уж страшно, а во-вторых, тирания, что гораздо страшнее. Наш долг - спасти то, что можно спасти и что в силах спасти только мы сами: наше доверие друг к другу. Для этого мы должны, во-первых, всегда помнить о наших друзьях, о том, что они относятся к нам с теплотой и любовью. Пусть даже мы расстанемся на долгие годы, пусть даже французов станут уверять, что мы, англичане, - чудовища, а нам, англичанам, постараются внушить, что французы нас предали, - мы не поверим, потому что вспомним о наших французских или английских друзьях, которые не способны ни на какую подлость и ни на какую низость... А во-вторых, мы должны быть неизменно добры друг к другу, гораздо добрее, чем обычно. Сегодня миру так недостает доброты. Наш долг - восстановить равновесие.

    Этот вечер, а также все те дни, что я провел у Фиппсов и у Мориса Баринга, укрепили мою давнюю любовь к Англии. И все же порой я мучительно ощущал неестественность своего положения. Отношения между Англией и Францией становились день ото дня все напряженнее. Генерал де Голль, в недавнем прошлом командир танковой дивизии, создал в Лондоне антифашистскую организацию. Одни считали, что, как ни безотрадно положение отечества, важнее всего сохранить единство Франции; другие отказывались признать перемирие и вставали на сторону де Голля. Лондон и Бордо обменивались по радио бессмысленными оскорблениями. Я пытался призвать стороны к сдержанности, но без особого успеха.

    Великобритания заботилась теперь только о собственной безопасности. Хотя еще в мае, когда Франция просила ее о помощи, у нее не было ни одной сформированной и вооруженной дивизии, два месяца спустя она уже располагала миллионом солдат, обученных и способных дать отпор оккупантам. Впервые в истории на защиту Англии готовились встать канадцы и австралийцы. Повсюду - на дорогах, в городах - шло строительство опорных пунктов. Учтя наш трагический опыт, командование приказало гражданскому населению оставаться на местах, если начнется наступление, и предупредило, что солдаты будут обстреливать дороги из пулеметов. В каждой деревне создавались отряды добровольцев для борьбы с парашютным десантом. Везде я встречал решимость и отчаянную храбрость, которых не было прежде. Утрата веры в непобедимость французской армии и осознание опасности, грозящей их острову, явились для англичан сильнейшим потрясением. Но как всегда бывало в их истории, опасность лишь придала им мужества.

 

 

    2 июля Французская военная миссия демобилизовала меня, и, поскольку сообщение между Великобританией и Францией было нарушено, а вскоре мне предстояло принять участие в Лоуэлловских чтениях в Бостоне, я решил отправиться в Америку. Мне удалось достать билет на пароход, который вез в Канаду английских детей. На палубе моим глазам предстало зрелище поразительное и трогательное. Сотни ребятишек, озаренные солнцем, играли среди охранявших их пушек. Нас сопровождал крейсер «Мститель» и два эскадренных миноносца. Уже на борту корабля я узнал невыносимо печальную новость о сражении в Оране.

    Из всех несчастий, которые одно за другим обрушились на нас в последние недели, это показалось мне самым страшным. Я прежде всего француз, но с Англией меня связывала двадцатипя, - тилетняя дружба. Подобно ребенку, чьи родители разводятся, я встал на сторону матери, но это не спасло меня от страданий. Сердце мое говорило: «My country, right or wrong»[15]. Разум мой оплакивал разрыв двух стран, которые так нуждаются друг в друге. Стоя у борта, я долго смотрел на пенно - мраморную гладь моря и неслышно скользивший по волнам крейсер. Пассажиры - англичане, уважая мое горе, сторонились меня. Внезапно мне пришли на память слова Десмонда Маккарти: «Что бы ни случилось, не забывайте, что ваши друзья вам не изменили»; я бессознательно стал насвистывать старую шотландскую песенку: «Should auld acquaintance be forgot...»[16]. Высоко в небе на броневой башне «Мстителя» блеснул свет, длинные и короткие сигналы передали нам какое - то таинственное сообщение.

 

VI

Почему Монтескье сказал, что демократический строй зиждется на добродетели?

 

    Когда я вспоминаю полный ребятишек корабль, увозивший меня к берегам Канады, у меня возникает чувство, будто я грежу наяву. Этот гигантский плавучий детский сад выглядел нереально. Сотни белоголовых и черноголовых кудрявых человечков носились по палубе, хохотали, кричали, взбирались по снастям, кубарем слетали по лестницам, падали, плакали и снова хохотали. На самых маленьких, как на пони, были надеты «вожжи», так что одна мать могла управлять целой «упряжкой», держа поводья в руках или привязав их к стулу. Со мной в каюте ехал восьмилетний Адриан. Он совершал это большое путешествие один.

    Адриан показал себя весьма достойным и деликатным спутником. Воспитанный в английских традициях, с детства приученный к самостоятельности, он не был ни слишком застенчив, ни слишком развязен. Он все старался делать сам, научился без посторонней помощи взбираться на свою койку, подвешенную высоко над моей, каждый вечер обливался холодной водой, каждое утро складывал свою пижаму и убирал ее под подушку. Он был опрятен, аккуратен и не робкого десятка. Родители его жили в Сиаме, а сам он - в Глазго, у дяди. Провожая племянника, тот дал ему на дорогу семь шиллингов шесть пенсов. Мое состояние было немного больше, но я расходовал его более экономно. Адриан покупал в пароходном киоске карандаши, свистки и конфеты и прибыл в Канаду с пятью шиллингами в, кармане. Больше всего мой маленький попутчик скучал по оставленному в Шотландии велосипеду; фонарик от этого велосипеда он взял с собой и частенько, просыпаясь ночью, с гордым видом освещал им каюту.

    Иногда я вставал на заре и усаживался на палубе, чтобы насладиться безмолвной красотой океана до того, как проснутся дети. Неподалеку чернел мощный силуэт «Мстителя», который в этот ранний час уже болтал о чем-то на своем световом языке с нашим кораблем. Миноносцы кружили вокруг него, как собаки вокруг хозяина, а время от времени один из них устремлялся вдаль в погоню за призрачной подводной лодкой. В одно прекрасное утро ко мне подсел английский писатель Н... А..., автор многих хороших книг; он ехал в США, чтобы прочесть там курс лекций.

     - Я узнал, что мы с вами плывем на одном корабле, - сказал он, - и осмеливаюсь обратиться к вам, потому что многого не понимаю в тех страшных несчастьях, что обрушились на Францию... Я не говорю о военном провале - он объясняется неподготовленностью наших стран к войне и стратегическими просчетами... Но мне не дает покоя моральное крушение, и именно о нем, если, конечно, эта тема не слишком тяжела для вас, мне бы хотелось поговорить...

     - Спрашивайте, - сказал я, - тема эта для меня, разумеется, тяжела, но от нее все равно никуда не денешься.

    Он уселся в шезлонг, стоявший рядом с моим.

     - Как по - вашему, справедливо ли утверждать, что боевой дух армии и всего французского народа в целом был в 1939 году не таким могучим, как в 1914 году, а воля к победе - не такой сильной?

     - Многие части сражались геройски, но боевой дух народа в целом действительно был не тот, что прежде.

     - Но почему?.. Ведь в обоих случаях на карту была поставлена судьба Франции, причем во второй раз опасность значительно возросла.

     - Верно, но в 1914 году Франция была относительно едина, а о Франции 1940 года этого не скажешь.

     - Разве раскол в вашей стране начался не в 1793 году?

     - Шатобриан назвал террор кровавой раной, которая никогда не заживет; без сомнения, отзвуки Французской революции долгое время определяли политическую жизнь страны. Но в 1914 году противоборствующие стороны примирились друг с другом перед лицом общего врага. То была пора Священного единства. На четыре года социалисты и капиталисты, радикалы и монархисты стали братьями.

     - В какой же момент нарушилось согласие между французами?

     - Почти сразу после войны... Уже на выборах 1924 года шла борьба между Национальным и Левым блоками... Насколько далеко зашло дело, показали уличные бои 6 февраля 1934 года... Еще хуже стало в 1936 году, когда в результате массовых забастовок многие буржуа, до тех пор преданные правительству, потеряли к нему доверие. Безусловно, положение рабочего класса нуждалось в улучшении, однако нельзя было действовать так резко и неловко. Франция - страна перегородок, стен, заборов, закрытых ставней и засовов; покушение на частную собственность не могло не вызвать взрыва негодования. К весьма немногочисленной «пятой колонне» прибавилась целая армия недовольных, которые, сами того не сознавая, лили воду на мельницу иностранной пропаганды. Добавлю, что мало кому были понятны причины нынешней войны. В 1914 году дело было ясное, французы защищали свою страну от оккупантов. В 1939 году Франция сама объявила войну Германии  из-за Данцига - города, о местоположении и, более того, существовании которого многие французы даже не подозревали. Сведущие люди понимали, что это только предлог и что если мы позволим Германии подмять под себя всех наших союзников, то в конце концов настанет и наш черед. Но были и другие - они утверждали, что, не втяни нас Англия в эту авантюру, войны можно было бы избежать.

     - Я полагаю, французы издавна недолюбливали англичан?

     - Как вам сказать... Отношение французов к Англии не раз менялось... Во время итало-абиссинского конфликта англичан в самом деле сильно осуждали. Многие французы, в особенности военные, дорожили добрыми отношениями с Италией. Долгие годы отношения эти были очень напряженными, но затем после конференции в Стрезе появилась надежда, что отныне Англия, Италия и Франция объединят свои усилия в борьбе за мир в Европе. Французы считали безумием жертвовать поддержкой итальянской армии и авиации ради независимости негуса. Даже те, кто не подвергал действия Англии резкой критике и сохранял к ней глубокое уважение, считали ее внешнюю политику безрассудной и обреченной на провал. Несколько позже, во время выборов 1936 года, английские консерваторы склонялись к поддержке Народного Фронта, и это возмутило многих французских буржуа. С другой стороны, приезд королевской четы в Париж и миротворческая политика Невилла Чемберлена вызвали одобрение тех же самых буржуа... Учтите, я не порицаю и не хвалю ничьих действий, я лишь констатирую факты.

     - Вы говорите о буржуазии, но ведь рабочий класс, вероятно, был настроен совершенно по - иному? Рабочие, надо думать, ненавидели Чемберлена и обожали Идена?

     - Не совсем так. Даже в социалистической партии было много пацифистов. Когда газета «Пари суар» объявила подписку на постройку во Франции дома для Чемберлена, первыми откликнулись простые люди. Не забывайте, что в 1939 году Франция все еще была страной мелких буржуа, фермеров, служащих, рантье, а не пролетарской страной. В число офицеров запаса входили в основном буржуа, землевладельцы, преподаватели да священники. Во Франции правительству не выиграть войну без поддержки рабочих, но ему нечего надеяться на успех и без полного одобрения буржуа.

     - А в этой войне буржуазия участия не принимала?

     - Принимала, но без энтузиазма, лишь из чувства долга и исконного патриотизма. Двадцать лет подряд газеты внушали ей, что французское правительство, политические деятели и министры, словом, все, кто поведет ее в бой, - отъявленные мерзавцы. Газетчики играли с огнем. Чтобы сражаться, надо верить. Разумеется, это разочарование - не главная причина поражения. Имей наши войска необходимую технику, пушки, самолеты и танки, одержи они вначале хоть несколько побед, настроение французов могло бы измениться. Франция - страна славных воинских традиций. За плечами у нее - Вальми и Аустерлиц. Даже в самых строптивых сердцах готов был вспыхнуть патриотический дух. Всякий раз, когда нашим солдатам открывалась хоть малейшая возможность, они храбро сражались. Но отступление и поражение всколыхнули в их душах недовольство и обиду.

     - Вы говорите: «Имей наши войска необходимую технику...» - и считаете недостаток самолетов и танков главной причиной ваших несчастий. Но пойдем дальше: почему вам недоставало техники?

     - Во - первых, потому, что вследствие ошибочной военной доктрины генеральный штаб не заказал необходимые самолеты, пушки, танки, противотанковые и зенитные орудия... Во - вторых, потому, что рабочие на наших заводах уже много лет работали спустя рукава... Наконец, потому, что некоторые промышленники, больше думавшие о собственной выгоде, чем о спасении Франции, активно выступали против закупки техники, производство которой не было ими освоено, за границей... Когда перед войной правительство хотело заказать самолеты в Соединенных Штатах, парламентская комиссия в результате различных закулисных переговоров дала разрешение закупить всего-навсего сто самолетов, как ни смехотворно звучит эта цифра...

     - Но почему власти оказались так беспомощны и не смогли справиться ни с промышленниками, ни с рабочими?.. Когда страна в опасности, частные интересы и желания должны отойти на второй план. Заставить их молчать - дело правительства. Почему же оно ничего не предпринимало? Самые близорукие люди видели, что мощь Германии растет и война неизбежна. Разве в этом виноват государственный строй? Ведь в 1914 году...

     - В 1914 году не существовало вражеской пропаганды; в 1939 году она не только существовала, но уже пять или шесть лет как вела дьявольски изощренную подрывную работу... А общественное мнение всемогуще, и с ним нельзя не считаться. Возьмите на выбор любую из трех стран - Францию, Англию, Соединенные Штаты - и вы убедитесь, что везде общественное мнение с удивительным постоянством обманывалось само или поддавалось обману. Общественность всех трех стран осознала опасность и потребовала перевооружения слишком поздно.

     - Но руководители государства могли и даже обязаны были указать ей верный путь.

     - К сожалению, они взяли привычку советоваться с общественностью вместо того, чтобы направлять ее по верному пути. Они только тем и занимались, что прислушивались к мнению общественности да размышляли, как бы убедить ее, что стране лучше жить, чем умереть, и при этом не вызвать ее неудовольствия. Что же до военного командования, то оно зависело от политических деятелей и не осмеливалось ни возражать им, ни оказывать на них давление. Специалисты в канцеляриях бездельничали в ожидании точных и строгих приказов. Никто не думал о завтрашнем дне. Гитлер рассуждал так: «Я хочу быть в Париже 15 июня. Для этого мне нужно начать наступление в первых числах мая. Чтобы начать наступление в первых числах мая, мне нужны новые танки в начале апреля». Он разработал точный план действий, и горе тому, кто не исполнил бы своей задачи в срок! А что происходило у нас? Командование запрашивало специалистов: «Сколько времени вам понадобится, чтобы изготовить столько - то самолетов, столько - то танков?» Специалисты наугад назначали срок, и все ждали его со священным трепетом. Мы делали все наоборот. Мы считали, что война должна приспосабливаться к нашим техническим возможностям, а не наша промышленность - к требованиям войны. Оттого и вышло, что мы готовились вести войну в 1942 году, а она кончилась в 1940 - м.

     - Иными словами, вы или, точнее, мы забыли, что один из главных факторов в войне - время.

     - Самый главный... Сила Гитлера была в том, что, пока мы рассуждали, он действовал, и притом быстро.

     - Вы относите нашу медлительность на счет парламентского режима?

     - Я считаю, что бесстрашный руководитель государства, больше заботящийся о спасении отечества, чем о собственной карьере, мог бы заставить парламент и даже пресловутые канцелярии действовать с необходимой быстротой. Черчиллю, например, это удалось. Закон, давший британскому правительству полномочия, которым позавидовал бы любой диктатор, был принят английским парламентом за несколько минут. Но известно ведь, что парламентский строй, изобретенный англичанами, функционирует у себя на родине лучше, чем в других странах.

     - Почему же он плохо функционировал во Франции?

     - По многим причинам... Во-первых, французский и английский парламент - вещи разные. Выступая в Сорбонне, профессор Баркер из Кембриджа начал свою замечательную лекцию о политическом строе Великобритании словами: «Англия - демократическая страна, потому что она - страна аристократическая». Этот парадокс имеет под собой глубокие исторические основания. Прежде чем стать представителем всей нации, английский парламент был представителем сословия землевладельцев. На их глазах он за несколько веков превратился в один из самых респектабельных клубов со своими древними и причудливыми обычаями и сделался защитником их свобод. Во многих знатных английских семействах стало традицией посылать младшего сына в палату общин, куда наряду с отпрысками старинной аристократии входят представители той новой знати, которая постоянно нарождается в любой большой стране. Уинстон Черчилль происходит из рода Мальборо, но в свое правительство он включил выходцев из рабочей среды, таких, как Эрнст Бевин, и они стали его лучшими министрами. Таким образом, в Англии народное правительство опирается на опыт элиты и не сталкивается с ее ревнивым сопротивлением... Напротив, во Франции издавна (и в этом источник всех наших бед) элиту и власть разделяет непроходимая пропасть. Во французском парламенте не были должным образом представлены ни интеллектуальные слои Франции, ни ее финансовые и промышленные круги. В результате этот орган стал казаться всем, кто играет хоть сколько-нибудь заметную роль в жизни нации, орудием подавления. Я допускаю, что виной тому пропаганда определенного толка, но в этих взглядах была доля истины.

     - Я убежден, - сказал мой собеседник, - что в случае, когда борьба партий перерастает в классовую борьбу, парламентский строй оказывается несостоятельным. В самом деле, на чем основана эта форма правления? На том, что одна партия имеет право сместить другую и взять власть в свои руки, если такова добрая воля большинства, а меньшинство также по доброй воле соглашается в течение определенного времени подчиняться этой новой власти. Каково необходимое и достаточное условие покорности меньшинства? Уверенность, что большинство будет поступать с ним по справедливости. При парламентском строе приход одной партии к власти не грозит другой преследованиями. Американские демократы и республиканцы, английские тори и виги могли не опасаться смены правительственных группировок; это верно и применительно к современной британской двухпартийной системе: у консерваторов нет оснований бояться лейбористов, поскольку лейбористская партия не призывает к революционному перевороту, хотя по - своему и защищает интересы рабочих.

    Н... А... закурил сигарету и несколько минут молча разглядывал чаек, которые летели следом за нашим кораблем, то и дело беспечно опускаясь на гребни волн.

     - Если мы пойдем еще дальше, - сказал он, - то увидим, что, по сути дела, борьба разворачивается сейчас не между двумя формами государственного устройства: демократией и диктатурой, а между двумя философиями. Люди XVIII столетия, столетия великих научных открытий, верили во всемогущество разума и в его способность изменить общество. Они смотрели на человеческую природу излишне оптимистично. Теории Руссо, который, несомненно, был «человеком доброй воли», породили террор, а террор двадцать лет спустя привел к реставрации Бурбонов и белому террору. В течение всего XIX века, за редкими исключениями, такими, как, например, Вторая империя, продолжал господствовать либерализм. Однако в тех странах, где либеральный режим потерпел неудачу, на смену оптимистической философии XVIII столетия пришли доктрины противоположного толка, мрачные и жестокие. XVIII век верил в разум - люди XX века восславили насилие. XVIII век верил в истину и в возможность постичь ее с помощью научных методов - люди XX столетия признают лишь ту истину, что отвечает их потребностям, и навязывают ее окружающим.

    В предисловии Муссолини к «Государю» Макиавелли нашел выражение тот тотальный пессимизм, о котором вы говорите: человек, учит дуче, прескверное животное; понять человека можно лишь презирая его; правителю страны все дозволено, поскольку там, где нет тирана, неизбежно воцаряется анархия, а анархия, утверждает Муссолини, хуже тирании.

    На сегодняшний день, - продолжал мой собеседник, - победа осталась за теми, кто презирает человека. Навсегда ли? Не думаю. В человеческом обществе ничто не вечно. Тезис, антитезис, синтез - Гегель прав. Тезис XVIII столетия: человек от природы добр; глас народа - глас Божий. Антитезис XX столетия: человек - презренное чудовище, которое нужно усмирять силой; дело народа - слушаться своего хозяина. Рано или поздно наступит синтез; однажды он уже был достигнут христианством. Учение о первородном грехе и искуплении - это синтез. Каков же будет новый синтез? Примерно таков: по природе человек - жестокое животное; божественные и человеческие законы постепенно цивилизовали его; он завоевал свободу трудом и послушанием; он сохранит ее впредь только благодаря труду и послушанию; чтобы выжить, демократиям следует вспомнить о добродетелях, давших им рождение.

     - Слово республика, - сказал я, - звучит гораздо лучше, чем слово демократия, потому что содержит идею преданности общему делу, которая представляется мне первостепенно важной. Англия, формально являющаяся монархией, - республика, поскольку этой преданности общему делу здесь учат с детства. Французская Республика быстро оправилась после войны 1870 года и даже стала мощной колониальной державой, потому что первые республиканцы видели в ней свой идеал и готовы были всем пожертвовать ради нее. Она погибла в тот день, когда часть ее вождей поставила собственную выгоду и личные интересы выше интересов общего дела... Я хорошо знал Пуанкаре. Это был человек ограниченного ума. «Что вам делать в Лондоне? - спрашивал он меня. - Стоит человеку уйти с площади Согласия, как он начинает болтать вздор». Но Пуанкаре был истинным республиканцем. Он был настолько щепетилен, что ни разу в жизни не позволил себе попросить кого-нибудь из мелких служащих министерства, людей, состоящих на государственной службе, о личной услуге. Отдав без малого сорок лет общественной деятельности и управлению государством, он остался беден... Вспомните частную жизнь великих английских политических деятелей: она безупречна. Гладстон ненавидел Дизраэли, а Дизраэли не любил Пиля, но все трое были верны своим женам. Вот как создаются здоровые нации... Недаром Монтескье сказал однажды, если память мне не изменяет, что монархии зиждутся на чести, а республики - на добродетели. Мы помолчали, затем он продолжал:

     - В конце концов, какие свободы мы хотим сохранить любой ценой?.. Мы хотим, чтобы все люди были равны перед законом и имели равные права; мы хотим, чтобы каждый обладал свободным доступом к информации (в этом - то и заключается истинный смысл требования свободы убеждений); мы хотим, чтобы каждый имел право высказывать то, что думает, если только он не выступает за разрушение государственного строя, предоставляющего ему эту свободу; наконец, мы хотим, чтобы правительство могло быть смещено, если такова будет свободно выраженная воля большинства населения. Вот, пожалуй, и все...

     - Совершенно верно, - сказал я, - причем это не означает, что, прежде чем предпринять какие бы то ни было действия, государственные деятели обязаны ежедневно испрашивать мнения общественности и слушаться его как гласа оракула. В подлинно свободной стране правительству, свободно избранному народом, нет нужды советоваться с подданными по каждому вопросу. Если бы в 1936 году английские министры вместо того, чтобы прислушиваться к мнению общественности, положились на собственную мудрость и поддержали Францию, мы избежали бы войны.

    Солнце поднималось все выше. Кудрявые человечки постепенно заполняли палубу, между шезлонгами уже катались их мячи.

     - Мячи, - сказал мой собеседник. - Оставь мы их детям, мы, быть может, серьезнее отнеслись бы к угрожавшим нам опасностям. Очевидно ведь, что уже много лет и французы, и англичане вместо того, чтобы посмотреть в лицо прискорбной реальности и мужественно взяться за работу, создали себе искусственные мирки и укрывались в них. Англия жила крикетом и футболом, Соединенные Штаты - бейсболом и кино, Франция - мелкими политическими дрязгами да литературными пересудами. Когда твоя страна в безопасности, можно за неимением более серьезных дел спокойно заниматься спортом и искусством, но надо быть безумцем, чтобы отдавать им все силы, когда не решены жизненно важные проблемы... Сама политика превратилась у нас в спорт... Однако когда на карту поставлена жизнь страны, нельзя тратить драгоценное время на массовое бегство от действительности... Пока наши дети упивались счастливыми развязками голливудских фильмов, немецкая молодежь всерьез готовилась к перестройке реального мира... Развязка оказалась безрадостной.

    Мой собеседник встал.

     - Пора завтракать, - сказал он. - Овсянка и яичница с беконом - вещи реальные, и не стоит ими пренебрегать.

    Оставшись один, я долго размышлял о нашем разговоре. Взяв карандаш, я принялся писать на обложке «Беатрисы» Бальзака, которую взял с собой в дорогу:

 

 

    В ЧЕМ НАШЕ СПАСЕНИЕ:

    Быть сильными. Народ, который не готов умереть за свою свободу, утрачивает ее.

    Действовать быстро. Лучше десять тысяч самолетов вовремя, чем пятьдесят тысяч после сражения.

    Направлять общественное мнение. Вождь должен вести массы за собой, а не идти у них на поводу.

    Бороться за единство страны. Партии - пассажиры одного корабля. Если он пойдет ко дну, потонут все.

    Оберегать общественное мнение своей страны от иностранных влияний. Отстаивать те или иные идеи - законное право каждого; получать за это плату от иностранных держав - преступление.

    Незамедлительно принимать меры против любого незаконного насилия. Проповедь насилия равносильна преступлению.

    Оберегать молодежь от влияния тех, кто расшатывает единство народа. Государство, которое не заботится о своем будущем, само обрекает себя на гибель.

    Доверять государственную власть людям безупречной нравственности. Всякий, кто предается пороку, играет на руку врагам.

    Свято верить в идеи и образ жизни, которые отстаиваешь. Именно вера дает армии силу, а порой и оружие. У свободы должны быть верные слуги. Она достойна этого гораздо больше, чем тирания.

 

 

    Тут ко мне подбежал Адриан, из пальца у него капала кровь.

     - Я порезался, - сказал он. - Перевяжите мне, пожалуйста, палец.

    Я как умел помог ему.

 

 

    12 июля я прибыл в Галифакс, а на следующий день выехал поездом в Монреаль. На перроне среди встречавших меня репортеров, говоривших по-французски с тем едва заметным старинным нормандским акцентом, который придает такую прелесть речи франкоязычных канадцев, я увидел свою жену, о которой с тех пор, как мы расстались в Париже 10 июня, не имел никаких известий. Она рассказала мне о своих странствиях.

    11 июня на рассвете она села в машину и покинула наш дом в Нейи-сюр-Сен. Нескончаемая вереница машин медленно тянулась по шоссе Париж - Орлеан. Неподалеку от Дурда - на немецкие самолеты трижды обстреляли беженцев из пулеметов. По команде жандармов моя жена вместе со всеми бросилась в кювет. Несколько детей рядом с ней были ранены - кто в плечо, кто в ногу, но все остались живы.

    Ночь жена провела во Вьерзоне; спала она в машине, как и тысячи других людей, которым автомобиль заменил дом, а к вечеру следующего дня добралась до нашего загородного дома. Там уже расположилась добрая сотня беженцев. Отсюда она попыталась связаться со мной, но все ее телеграммы в Лондон остались без ответа. Через пять дней она в тревоге отправилась в Бордо, где стала свидетельницей страшного зрелища - агонии целого общества.

    Административное здание Французского государства, казавшееся нам таким прочным, рухнуло под бомбами немецкой авиации. Правительство, не сумевшее завоевать перевес в воздухе, утрачивало власть и на земле. Полиция была не в состоянии поддерживать порядок. В Бордо любой прохожий мог беспрепятственно и без доклада войти к премьер - министру или президенту республики. Послы слонялись по лицею Лон - шан, ожидая, чтобы их расселили по соседним замкам. Их увешанные драгоценностями супруги обливались потом, сидя в душных «роллс-ройсах». Один знакомый министр сказал моей жене, что Поль Рейно вот-вот подаст в отставку, а новое правительство будет просить немцев о перемирии.

     - Я думала, - сказала жена, - что мы продолжим военные действия в Северной Африке...

     - Таково и было намерение Рейно, - ответил министр, - но совет министров большинством в три голоса отверг его предложение... Сейчас он, наверно, у Лебрена.... Впрочем, Рейно, кажется, надеется, что переговоры о перемирии окончатся ничем и тогда он вернется на свой пост. Он заблуждается... Перемирие будет подписано; не пройдет и недели, как немцы будут здесь... Вам лучше уехать.

     - Но куда? - спросила жена. - Если заключат перемирие, моего мужа демобилизуют... Как вы думаете, сможет он вернуться во Францию?

     - Вряд ли... Сообщение между Францией и Англией сейчас практически прервано.

    Жена знала, что я обещал принять осенью участие в Лоуэлловских чтениях. Она подумала, что в сентябре я так или иначе постараюсь попасть в Бостон. Чтобы удостовериться в этом, она еще раз послала мне телеграмму и, не получив ответа, решила отправиться в Соединенные Штаты и ждать меня там. Поскольку приглашение Лоуэлловского института было у нее с собой, она без труда получила необходимые визы и с радостью покинула Бордо, возмущенная легкомыслием людей, которые смаковали прославленные старинные вина под обветшалыми сводами «Нежного каплуна», не сознавая, что наступает последний час Франции.

    Вечером 17 июня на пограничном мосту Андай-Ирун она разговорилась с французскими таможенниками.

     - Но почему, мадам, - спрашивали они со слезами на глазах, - почему мы сдались?.. Неужто нельзя было продолжать войну?.. Хоть кусочек - то Франции они нам оставят?.. Неужто правда, что они дойдут и досюда?

    После всего увиденного в Бордо жене было особенно отрадно встретить этих парней, так горячо любящих родину.

    Наконец 25 июня в Лиссабоне верные друзья помогли ей сесть на пароход «Янки клиппер». Прибыв в Нью-Йорк, она сразу послала мне каблограмму на адрес французского посольства в Лондоне. Я тут же ответил, но британская цензура не позволила мне указать ни дату отъезда, ни название судна. В конце концов из американских газет жена узнала, что я плыву в Канаду. Вот почему она оказалась в шесть утра на перроне Виндзорского вокзала в Монреале.

    Радость нашей встречи омрачала мысль о бедственном положении Франции.

     - Представляешь, - сказала жена, - сегодня 14 июля... А помнишь год назад, в Париже... Великолепный парад на Елисейских полях... Как мы радовались, как гордились!..

    И правда, было 14 июля. На улицах Монреаля кое-где виднелись трехцветные флаги. Французские канадцы остались верны нам.

    «Дай Бог и Франции остаться верной самой себе...» - подумал я.