Глава 1. Слова и вещи

Борис Васильевич Казанский. Приключения слов. Глава 1. Слова и вещи

Почему вещи называются так, а не как-нибудь иначе? Этот вопрос не сразу приходит в голову. А если и придет, то не всякий на него ответит. Как-то в Швейцарии устроили опрос детей одного детского сада именно для того, чтобы выяснить, как они понимают, что такое слова.

– Откуда взялось название солнца? – спрашивали детей.

– Солнце сделало само себе название и называется так, – отвечает мальчик семи лет.

– Бог сделал это название, когда сделал солнце. Чтобы люди знали, что это такое, – говорит девочка того же возраста.

– Солнце было названо солнцем одним человеком, а потом уже каждый знал, – говорит мальчик постарше. – Это был ученый.

– Как же люди узнали название солнца?

– Потому что увидели его, – сказал мальчик.

– Потому что Бог сказал Ною, а тот сказал уже всем, – было мнение одной девочки.

– Потому что солнце на небе, потому что оно светит, круглое, и желтое, и теплое. И тогда люди сказали, что это солнце, и это было солнце, – сказал старший мальчик.

– А если бы солнце называлось луной, а луна солнцем, была бы разница?

– Это невозможно! – воскликнул мальчик. – Потому что луна должна быть луной, а не солнцем, а солнце – солнцем.

– Бог пожалуй мог бы это сделать, – неуверенно сказала девочка. – Но это было бы неправильно, потому что это разные вещи. Солнце греет, а луна только светит, и притом ночью, а не днем.

– Это нельзя, – возразил мальчик постарше. – Люди назвали солнце самым подходящим словом. Это слово яркое, сильное, веселое, а слово луна – бледное, тихое.

Из этих и других мнений, подобных тем, которые высказали дети при опросе, видно, что для детей до 9-10 лет слово и предмет, который оно обозначает, так тесно связаны, что, когда дети говорят о словах, они на самом деле говорят больше о самих предметах. Только детей постарше, и то не сразу, удавалось наконец убедить, что не слово солнце желтое, яркое и горячее, а само солнце.

Наши дети конечно развитее в этом отношении, потому что им не забивали головы рассказами о том, что все вокруг создано Богом. Бог не стоит между ними и миром как хозяин мастерской, из которой они получают все вещи готовыми. Но и для них трудно ответить на вопрос, почему вещи называются так, а не как-нибудь иначе. Потому что для этого надо знать, каким образом и откуда появилась вещь, для чего была первоначально сделана и какое имела дальнейшее применение. А для этого надо быть очень знающим человеком. Догадаться самому можно только в самых простых случаях.

Качалка называется так, потому что в ней можно качаться, свечка – потому что она светит, а крыша – потому что она покрывает здание. Но уже труднее догадаться, что узел происходит от глагола вязать, венок от вить, масло от мазать.

И потом одной догадки мало. Нужно еще объяснить, почему. Мы знаем, что узлы вяжутся и венки вьются. Но со словом масло дело обстоит сложнее. Почему масло в сущности, то есть первоначально, значит мазь? Потому что его изначально намазывали на хлеб, чтобы сделать бутерброд? Да, если бы слово масло создавалось теперь, то мы могли бы думать: масло получило свой смысл от намазывания бутербродов. Но это слово создавалось очень давно, несколько сотен лет тому назад, когда не только бутербродов не делали, но и вообще масла не ели.

Напротив, масло применялось тогда для цели, которая теперь нам не приходит в голову. Подобно многим древним и примитивным народностям пастушеской культуры, древние славяне имели обыкновение натирать маслом тело; до сих пор натираются жиром эскимосы, самоеды, негры; древние греки и римляне натирались растительными маслами. Отчасти это заменяло славянам употребление мыла, которого они не знали, отчасти служило смягчению кожи, предохраняло от зноя и холода, а также от вшей и блох. Только зная эти условия жизни наших предков, можно с уверенностью выводись масло из мазать и по-настоящему понять, почему это случилось.

Даже названия современных нам вещей, вещей, которые мы употребляем сами ежедневно, иногда нам совершенно непонятны, если мы не знаем их истории. Мы пишем пером. Но почему металлическая штучка, которой мы для этого пользуемся, называется пером? И почему карманный складной ножик называется перочинным? Нам очень трудно до этого додуматься, потому что перья, которыми мы пишем, очень мало похожи на птичьи. Но мы знаем, что металлические перья изобретены сравнительно недавно, а до того люди писали действительно настоящими гусиными перьями. Перо держали трубочкой вниз, и трубочку срезали наискось, а получившееся таким образом острие расщепляли. Когда оно от долгого употребления расслаблялось или стиралось, как это происходит, в конце концов, и с металлическими перьями, его можно было починить, срезая кончик ножом, снова заостряя трубочку. Подобным же образом и тем же перочинным ножом стали «чинить» и карандаши, когда они появились, хотя в этом случае уже срезали деревянную оболочку, чтобы удлинить стершийся грифель.

Металлическое перо похоже только на отрезанный конец трубочки гусиного пера, и то разрезанного вдоль, разделенного на две половинки. Но слово перо перешло на новую вещь, потому что уже давно стало означать не только птичье перо, и в частности гусиное, но и приспособление для писания чернилами. Поэтому, хотя гусиное перо и вышло из употребления, слово перо осталось за новой вещью, служившей той же цели. Подобным же образом мы говорим стрелять, уж вовсе не думая о стрелах; чернила для нас не обязательно черные; нам не странно, что краска может быть любого цвета, не обязательно красная.

 

В случае со словами стрелять, чернила и краска нетрудно установить прежнее, уже потерянное значение: у нас имеются родственные слова этого прежнего смысла – стрела, черный, красный, и нам известно, что до изобретения ружья в Европе применялись, а у дикарей еще и до сих пор применяются, луки и самострелы. Но часто слово не имеет таких близких родственников, и приходится искать более далеких. Например, такое простое слово, как кляча, не имеет родства в русском языке, и только в других славянских языках можно найти ему объяснение. Там, оказывается, сохранились «родственники» этого слова – глаголы, имеющие значение валиться с ног, быть расслабленным, иметь трясущиеся ноги, падать на колени.

Иногда слово имеет родственников в русском же языке, но значения их так далеко разошлись, что мы никак не умеем объяснить это родство и даже можем о нем не догадываться. Так, единственным родственником ужина во всех славянских языках может быть только юг. Но объяснить это родство способен только тот, кто знает старинные и областные народные выражения, из которых можно отгадать, что за связь существовала когда-то между понятиями ужин и юг.

Человек, стоявший намного ближе к природе, чем современный горожанин, хорошо знал, что, когда солнце стоит выше всего, оно прошло половину своего пути по небесному своду. Это – полдень. Но это и половина рабочего дня для земледельца, работавшего от восхода до захода солнца, следовательно, пора заслуженного отдыха и обеда. Еще и до сих пор эта еда в середине дня называется в некоторых областях полдник. Вот мы уже ближе к ужину – ведь в городе часто обедают в тот самый час, когда в деревне ужинают.

Сельский житель знал также, что солнце в полдень стоит в южной стороне неба. Отсюда старинное полуденный в смысле южный. Вот второе звено, которого недоставало. Вся цепь значений будет: юг, полдень, обед, ужин. Такое же развитие значений имеется и в других языках: например, теми же словами означаются в немецком обед и полдень – Mittag, во французском полдень и юг – midi. Это – пережитки эпохи, когда вся культура коренилась в сельском хозяйстве, и когда весь уклад жизни определялся жизнью природы. Тогда солнце было для земледелия тем, чем является паровой двигатель для фабрики или банк для торговли.

Иногда обращение к другим славянским языкам не помогает, и приходится для объяснения слова искать его более отдаленных родственников в более далеких языках. Примером подобного рода может служить глагол целовать. Пожалуй, можно еще как-то сообразить, что целовать родственно словам целый и целить, но какой толк от этой догадки, если не уметь объяснить это родство? Связь понятий целый и целить еще не так трудно понять. Мы и теперь говорим: цел и невредим. Исцелить, стало быть, означало первоначально возвратить «цельность» человеку, получившему рану, потерявшему от ранения или болезни способность двигаться или действовать, – поправить, «починить» человека.

Но как отсюда перейти к поцелую? Промежуточное, связующее звено, которое могло бы объяснить переход значений, утрачено теперь во всех славянских языках. Но если порыться в книгах, то окажется, что в староболгарском языке целовати означало приветствовать. Это и есть недостающее звено. Почему от понятия целый произошло приветствовать? Потому что здоровье – это своего рода «целость» человека, а приветствие до сих пор гласит у нас Будь здоров, Здравствуйте; в старину говорили еще Желаю здравствовать, а в войсках – Здравия желаю. А поцелуй представляет форму привета. По старому русскому обычаю при встрече «здоровались» троекратным целованьем. В германских языках имеется такой же ряд родственных слов в значении целый, здоровый, здравствуй и да здравствует, приветствовать. Так, в английском hail (приветствие, приветствовать) связано с whole (целый, цельный).

Вероятно даже, что этот тип приветствия заимствован славянами от германцев, как и обычай пить «за здоровье», «во здравие» человека в знак почтения или дружбы перешел к нам от германских пиршественных обычаев или обрядов для приема гостя.

Понятие «целования» отсутствует в этом германском ряду слов, родственных нашему целый. Это не значит, конечно, что германцы не умели целоваться. Но это значит, что у них поцелуй не был частью обрядового приветствия, как у славян. Почему бы так? Потому что обычай здороваться целованием распространился среди славян вместе с греческим православием, и когда славяне принимали православие и в том числе этот обычай, германцы уже давно потеряли связь с греческим христианством и подпали под влияние римско-католической церкви, которая ограничила употребление христианского поцелуя, оставив его только для духовенства.

А ведь слово целовать как будто такое простое, такое понятное всем! Однако, объяснить, почему оно имеет такой смысл, оказалось делом очень хитрым.

Не зная исторической обстановки, в которой слово создалось или приобрело новое значение, не умея разобраться в законах словообразования и в родственных связях слова, трудно понять, почему данная вещь называется так, а не как-нибудь иначе. Чистая догадка здесь не годится, с ней почти всегда попадешь впросак. Кто-нибудь, например, догадается, что гусеница происходит от слова гусь, и ошибется. Гусеница происходит от слова ус. Но чтобы это понять, надо, во-первых, вспомнить, что многие виды гусениц покрыты волосками, а некоторые имеют и усики. Во-вторых, начальный звук г в слове гусеница – случайный: это доказывает украинская форма этого слова – вусеница.

Или кто-нибудь сообразит, что старинный глагол лобызать, лобзать – что значит целовать – происходит от слова лоб. Тут как будто кажется даже, что этот переход легко объясняется. Целовали первоначально, может быть, только в лоб, а не в губы. И это опять будет неверно. Родственные германские, латинские, армянские слова доказывают очень убедительно, что первоначальное значение слова лобзать было близко к лизать. От того же корня происходит немецкое слово, означающее ложка, латинское, означающее губы, германские, означающие лизать, лакать и проч.

Или опять же кто-нибудь решит, что орудие и оружие представляют одно и то же слово. И в самом деле, ведь оружие является только видом орудия – орудием для нападения и защиты. И, с другой стороны, артиллерийское орудие представляет несомненно вид оружия. Наконец, и по форме эти слова очень близки: оружие стоит в таком же отношении к орудию, как сооружать к соорудить. Как будто все так хорошо сходится и так понятно, что не требует дальнейших разъяснений!

Однако, все эти доказательства – мнимые, и все эти соображения совершенно не верны. Оружие и орудие – совершенно различные, вовсе не родственные между собой слова, и по своему первоначальному смыслу они стояли чрезвычайно далеко друг от друга. Теперешняя близость их по значению и форме создалась случайно или, вернее, исторически, под влиянием обстановки, в которой они употреблялись. Оружие – чисто русское слово и, как это ни кажется неожиданным, происходит от того же корня, что и глагол ругать. Но вспомним, что и слово брань, означающее в наши дни именно ругань, в старину значило не что иное, как бой, сражение. Того же корня слова борьба, борец, оборона. А чешское брань и польское бронь означают как раз оружие. Действительно, переход значения от сражения к ссоре и ругани – переход, вполне понятный. Оружие первоначально должно было, следовательно, означать нападение, нападки. В этом значении оно и встретилось со словом орудие, которое, в свою очередь, первоначально вовсе не имело теперешнего значения.

Слово орудие очень древнее, оно имеется во всех славянских языках, и все же оказывается, что это слово не славянское, а заимствованное из германского арунти (arunti), значение которого было посольство, поручение* [*Сравните современное английское errand (поручение, задание) из древнеанглийского aerende. (Прим. ред.)]. Орудие сохранило первоначальный смысл, близкий к посольству, в чешском и польском языках, где оно означает посредничество и извещение. Этот переход понятен. В древнерусском языке орудие получило значение дело, предприятие, в украинском – работа, хлопоты. Этот переход от поручения тоже довольно ясен: поручение состоит в выполнении какой-то надобности в каком-нибудь деле. В таком смысле употребляет это слово старинный летописец: «Иде князь Всеволод в Смоленск своим орудием», то есть по своей надобности, по своему делу. «Княже! Есть у меня к тебе орудие велико», то есть имеется серьезное дело. «А орудие судить посаднику месяц, а дале того им орудия не волочить», то есть надо решить дело без проволочек.

Понятия дело и работа также очень близки к поручению. Это видно, например, из выражения старинного договора: «Ежели господин отошлет его на свое орудье» и т. д. Отсюда орудовать, в старину означавшее ходатайствовать: оно и теперь еще означает действовать, распоряжаться делом, соорудить в смысле устроить, организовать, от него образовано сооружение – в смысле строение, постройка. Отсюда, наконец, орудие в смысле пушка. Любопытно, что подобный же переход значения произошел в польском и чешском языках, но в обратном направлении; здесь таким же путем слово дело получило значение артиллерийское орудие: сравним польские dzielo (дело) и dzialo (орудие, пушка).

Дальнейшее развитие смысла не представляет затруднений. Свой теперешний смысл средство, инструмент слово орудие получило от глагола орудовать, когда в прежнем смысле дела оно было замещено словом дело. Подобное же образование представляет и латинское слово инструмент, которое имело значения устройство, оборудование, обстановка, инвентарь, а затем уже орудие. Может быть, орудие отчасти обязано этим переходом значения оружию, которое с ним к этому времени сблизилось. Но, со своей стороны, слово оружие, означавшее первоначально нападки, оскорбление, глумление, получило свое теперешнее значение под влиянием слова орудие. Промежуточным значением было средство враждебного действия, нападения. Таким образом, история этих слов представляет такой случай, когда два слова, совершенно различные по своему происхождению и первоначальному значению, но похожие по форме, встречаются в более или менее близком словоупотреблении и благодаря этому настолько сближаются и связываются друг с другом, что под взаимным влиянием друг на друга получают совершенно новый смысл, чрезвычайно далекий от первоначального и основного.

 

В случаях, подобных орудию, легко попасть впросак, потому что мы здесь имеем дело с заимствованием, со словом другого языка, которое никак нельзя объяснить из русских сопоставлений. Но этот пример показывает, что очень часто нам трудно распознать заимствованное слово от родного. Заимствования более или менее недавнего времени еще ощущаются как иностранные слова, и это ощущение, пожалуй, не обманет нас даже в тех случаях, когда слово получает очень широкое распространение, усваивается буквально всеми слоями населения, как например, картофель, табак, солдат, машина, анафема, марш. Но только специальные знания дают нам возможность узнать, что заимствованиями являются многие старинные слова, совершенно обруселые и глубоко вошедшие в состав русского языка; к ним относятся, например, хлеб, ситец, хозяин, крестьянин, хата, долг, бумага, изъян, болван, махровый, бутылка, топор, книга, серьга, пуговица, сирень. Между тем эти старинные заимствования представляют как раз наибольший исторический интерес, потому что освещают эпоху русской культуры, о которой сохранилось недостаточно или вовсе не сохранилось никаких сведений. Оказывается, что нерусскими являются почти все названия домашних животных: собака, пес, лошадь, конь, осел, коза, кот, вол и баран; названия овощей: капуста, брюква, лук, морковь, редька, огурец, свекла, тыква, а также хмель, мак, конопля, гречиха и самое слово овощ; названия плодовых деревьев: груша, вишня, черешня; таких простых предметов домашнего обихода, как миска, кадка, стакан, лохань, плошка, кочерга, корзина, куль; таких, казалось бы, чисто русских, вполне народных частей костюма, как шуба, зипун, кафтан, армяк, юбка, блуза, сорочка, шапка, картуз, лента, сапог, башмак; и даже слова, выражающие такие понятия, как куцый, дума, грубиян, кочевать, муровать, пай, пеня, пара, потрафить, скарб, сорок, смаковать.

История подобных заимствований является вместе с тем историей культурных связей русского народа в круговороте веков. Как будто на международной выставке, эти слова служат экспонатами вещей и идей, полученных от того или другого соседнего народа в ту или другую эпоху.

Вот греческий павильон: его витрины говорят определенно о церковном и книжном влиянии, но здесь же и старинные ткани и костюмы, и домашняя утварь, и ряд других полезных вещей: корабль, парус, полотно; мак, свекла, огурец, гречиха; кровать, фонарь, тетрадь, лента, баня, полати, плита и пр.

Вот германский отдел, он также обширен. И здесь ряд важнейших христианских понятий, таких, как церковь, пост, говеть. Значит, еще до того, как Русь непосредственно подчинилась греческой церкви, ее влияние на русский язык уже сказалось значительно через германцев, принявших христианство ранее. Затем идет ряд культурных слов, среди которых изба, комната, хлев, башня, пушка, доска, плуг, пила, дышло, кухня, бочка, кастрюля, котёл, винт, кружка, крюк. Далее ремесленные и профессиональные понятия: купец, маляр, слесарь, кустарь, лудить, клеймо, клепать, художник, рисовать, конопатить, муровать; наконец несколько социальных и отвлеченных понятий: владеть, князь, витязь, лесть, ябеда, ликовать, поганый, долг, лихва, тюрьма.

Вот наконец восточный павильон, наглядно показывающий, как много мы обязаны, например, так называемому татарскому игу, которое оставило в русском языке след в виде таких слов, как деньги, таможня, ямская почта, очаг, кирпич, сарай, хутор, колчан, кобура, армяк, кушак, карман, кайма, бахрома, тесьма, бакалея, бадья, башмак, башлык. Наряду с этим ряд слов заимствован нами непосредственно из персидского, турецкого, китайского языков.

Чем дальше движется история, тем шире и разнообразнее становятся сношения, и теперь в русском языке имеются представители не только всех европейских языков, но и всех азиатских и даже некоторые африканские, индейские и австралийские заимствования.

Подробный обзор подобной выставки показал бы очень картинно, чем русская культура обязана каждому из своих соседей, и какие эпохи влияния и общения она переживала. С другой стороны, обозрение подобной «выставки» заимствованных слов полезно еще и для того, чтобы усвоить правильный взгляд на так называемую «национальную культуру». Можно находить поэзию в русской избе или украинской хате, любоваться старинным кокошником или сарафаном, но нельзя видеть в подобных вещах неотъемлемые элементы особой «русской культуры», каких-то проявлений особого «русского духа». Русская культура была очень различной в разные эпохи истории, но состав ее всегда был сложным, собранным из разнороднейших элементов, заимствованных с востока и запада. «Чистой» по своему происхождению культуры еще не найдено нигде, ни на какой ступени развития. Это не значит, конечно, что культура – чисто механическая смесь; культура является некоторым единством, которое подчиняет усвоенные элементы общему пониманию, характеру, стилю данной области, эпохи, общественной группы, хотя это единство никогда не бывает полным и сплошным. Язык ведь также своего рода культура, и однако, несмотря на огромное множество заимствованных слов, русский язык остается все же русским. Но цепляться за те или другие элементы культуры или формы языка, считая их какими-то особенно или истинно русскими, не имеет никаких оснований по существу.

Русский язык на две трети полон заимствований, да и из остающейся трети значительная часть слов не имеет прав на русское происхождение, хотя нельзя установить их заимствования. Но и немецкий, и французский, и английский языки столь же пестры по составу своего словаря. И в этом нет ровно ничего обидного для самолюбия. Заимствования неизбежны с развитием культуры, с усвоением новых вещей. До открытия Америки у нас просто не могло быть таких понятий, как картофель, табак, хина, ананас, томат, маис, какао, шоколад, мы не могли знать, что такое аллигатор, кондор, ягуар, пума, а также томагавк, вигвам, гамак, каучук и мокасины.

Конечно не всегда новая вещь приходит с собственным именем. Например, слово картофель – не индейское, а немецкое и представляет собой искажение итальянского слова, означающего маленький трюфель: трюфель – это гриб, который почти не показывается на поверхности почвы, так что для отыскивания его применяют специально обученных собак, которые находят его по нюху. А французы создали собственное название для картофеля, которое буквально означает земляное яблоко: pomme de terre, где pomme – яблоко, a terre – земля. Но разве это дает какое-нибудь преимущество итальянскому и французскому языкам перед английским, в котором картофель называется potato, что является прямым заимствованием из индейского батат? Сходство картофеля с трюфелем или яблоком чисто внешнее и очень мало осмысляет вещь; напротив, оно скорее способно привести к недоразумению, внушить ложное представление о предмете. Между тем, хотя английский обыватель и не знает собственного смысла слова батат, он сознает его иностранное происхождение, и это служит слову potato как бы фабричным клеймом или таможенным знаком, отмечающим, что вещь когда-то была ввезена из-за границы. Кроме того, это американское слово все же хранит в себе какой-то основной смысл, который объясняет, как оно было создано. Для пользования же это безразлично. Ведь и телефоном мы умеем пользоваться, хотя, может быть, и не знаем точно, как он устроен.

По существу разница между заимствованными и собственными словами совсем не так велика, как может казаться. Если бы мы не знали германского слова, от которого произошло наше орудие, мы вероятно считали бы орудие исконно русским. Зная это германское слово, мы получаем возможность проследить историю нашего слова на один шаг назад. Но дальше мы все равно не можем подвинуться, так что в конце концов первоначальный смысл орудия все равно остается для нас загадкой. Таково огромное большинство слов. История слов всегда кончается слишком рано, далеко не доходя до начальных ступеней. А доистория языка, которой занимается особая область языкознания – яфетидология, основанная на идеях академика Н. Я. Марра, еще мало разработана.

В сущности история любого слова должна быть одинаково интересной, потому что каждое слово рано или поздно меняет свой смысл под влиянием новых условий, каждое слово является членом большой семьи и имеет свою родословную, каждое восходит в конце концов к древнейшим, первоначальным основам языка. Среди них нет ни аристократов, ни любимцев судьбы, – все они имеют свои странствия и приключения. Нужно только уметь их проследить и понять во всей полноте их действительного значения в жизни людей. Но в том-то и дело, что мы не всегда это умеем делать. В огромном большинстве случаев нам неизвестна или недостаточно ясна историческая обстановка жизни слова или отсутствуют родственные и предшествующие формы; почти всегда невозможно довести историю слова достаточно далеко. И как раз так называемые «чисто русские» слова представляют в этом отношении наибольшие трудности. Заимствования и иностранные слова – более благодарный материал, потому что при переходе из языка в язык, из страны в страну они яснее обнаруживают изменения, позволяют проследить их на более длинном пути, развертывают более широкую, более разнообразную панораму.

Вот почему главными героями этой книжки являются именно заимствованные – давно или недавно, с востока или запада – иностранные слова.