Глава 10. Странные превращения

Борис Васильевич Казанский. Приключения слов. Глава 10. Странные превращения

Алкоголь – арабское слово. Но по-арабски оно означает не винный спирт (точнее, содержание спирта в напитке), как у нас теперь, а порошок сурьмы, употреблявшийся издавна на всем Ближнем Востоке женщинами для окраски бровей и ресниц. Обычай женщин чернить брови и ресницы, вошедший с какого-то времени в наш обиход из Западной Европы, в подражание буржуазной моде, оказывается очень древним. Уже в библии древнееврейские пророки сравнивают Палестину, не соблюдающую строгой веры в Иегову, с женщиной, оставившей мужа и старающейся нравиться другим мужчинам своими пестрыми нарядами и насурьмленными бровями. Даже в древних гробницах Египта найдены в женских погребениях сосуды и коробочки для подобных целей. Известно впрочем, что первым видом живописи и рисования, существующим уже у самых грубых дикарей, является именно разрисовка и раскрашивание лица и всего тела, так что модой этой совершенно нечего гордиться. В России этот обычай существовал уже в старину, но пришел тогда к нам с Востока. Это называлось сурьмить брови, от персидского слова сурьма.

Обычай чернить брови порошком сурьмы был так распространен среди персидских и арабских женщин, что старинный поэт мог даже воскликнуть, что целая гора (содержащая сурьмяную руду) разносится на палочках, которыми женщины подмазывают себе брови.

У слова алкоголь переход значения от сурьмян к спирту кажется совершенно непонятным. Объяснение его лежит в истории химии. Слово химия представляет сокращение от алхимия, как называлось в старину учение о превращениях и соединениях веществ. Это учение главным образом имело задачей найти «эликсир жизни», напиток, сохраняющий молодость, и «философский камень» – средство для делания золота.

Сохранить вечную молодость, стать бессмертным, как боги, было мечтой человека уже в древности. Отголоски ее повторяются в мифических представлениях о «дереве жизни», о «нектаре» и «амброзии» – пище и напитке богов, о «живой» и «мертвой» воде. Мечта о золоте появилась гораздо позднее, когда расслоение классов на почве экономического неравенства сделалось достаточно резким.

Алхимия если и не создана была арабами (их учителями в этой области были греки), то во всяком случае была ими развита в период расцвета арабской культуры в VIII - XI веках настолько, что была заимствована средневековой Европой в качестве арабской науки. Самое слово алхимия – арабское, как показывает начальное аль, арабская определительная приставка, известная всем из имени Гарун-аль-Рашид, то есть Гарун Храбрый – так звали калифа, героя сказочной «Тысячи и одной ночи». Вторая часть слова алхимия неясна: одни производят его от греческого слова, означающего сок, другие (с большим основанием) видят в нем египетское слово, означающее Египет: химия (khemia) буквально черная земля – в противоположность пескам пустыни. Так что алхимия означает, по всей вероятности, «египетскую» науку. Египет был для арабов, как и для греков, страной древнейшей культуры и таинственных знаний.

Вместе с алхимией перешли в Европу и термины эликсир и алкоголь, оба в близком друг другу значении тонкий чистый порошок.

Эликсир – тоже арабское слово, состоящее опять-таки из приставки аль и греческого слова, означающего сухой: это слово xerion повторяется в терминах ксероформ (кровоостанавливающий и дезинфицирующий порошок) и ксерофильный (тип растений, требующий сухой почвы).

Оба термина – эликсир и алкоголь – стали обозначать тончайшее, чистейшее вещество и самый «философский камень», способный превращать простые металлы в золото. При этом и то и другое слово стало применяться преимущественно к жидкостям, потому что для алхимиков самым высшим способом превращения вещества была перегонка, а это способствовало представлению о жидкости, как о высшем (по сравнению с твердым) состоянии вещества, тем более что жидкости действительно оказывались и физически и химически более подвижными и деятельными, например, кислоты и растворы. Поэтому и эликсир и алкоголь в качестве высших алхимических понятий легко перешли от значения чистого тонкого, сухого порошка к значению сильнодействующей, крепкой, чистой, высшего типа жидкости. Отсюда, между прочим, развилось и представление об эликсире как о волшебном напитке, которое отразилось в известной повести Гофмана «Эликсир сатаны» и в ряде других произведений подобного рода.

Но по мере того, как алхимия в тщетных опытах смешивания, нагревания, растворения и выпаривания всевозможных веществ становится подлинной наукой, химией, блекли и старинные фантастические представления, и термины алкоголь и эликсир спустились из туманных высот воображения на твердую почву. Эликсир стал скромным медицинским термином, означающим лечебное питье (теперь заменено термином микстура, буквально значит смесь). Алкоголь стал означать очищенную и крепкую, благодаря перегонке, основу – то, что теперь называется эссенцией. Одной из важнейших таких эссенций была винная, винный спирт, получение которого в чистом виде было большим достижением старинной химии.

Извлечение опьяняющей основы вина, которая оказалась прозрачной, легко воспламеняемой (горящей голубым огнем) летучей жидкостью, обладающей большой растворяющей способностью и не замерзающей (в условиях того времени), естественно, произвело большое впечатление на ученых той эпохи. Ведь это была «душа» вина! Поэтому-то и назвали его «винным спиртом»: по-латыни спиритус вини (spiritus vini) означает буквально дух вина. От того же слова спиритус образован термин спиритизм – вызывание духов и переговоры с ними через посредство медиумов или «столоверчения», которым очень увлекались во всей Европе во второй половине XIX столетия.

По-французски винный спирт также называется до сих пор «духом вина»*. [*В термине esprit-de-vin (винный спирт) слово esprit (дух) ведет происхождение от латинского spiritus. (Прим. ред.)]. По аналогии с ним спирт, последний продукт перегонки дерева, назвали древесным спиртом. Вместе с этим и значение алкоголь сосредоточилось на винном спирте. Но еще в начале XIX века английский поэт Кольридж, современник Пушкина, применяет для характеристики человека выражение «алкоголь эгоизма», в котором алкоголь еще сохраняет свой старинный, полутаинственный смысл чистейшая суть вещества.

 

Верблюды останавливаются один за другим, устало сгибают сначала передние, потом задние ноги, опускаются на колени и медленно ложатся на землю. Они лежат в позе, в которой изображен маленький верблюд на памятнике известному путешественнику Пржевальскому в Саду трудящихся в Ленинграде*. [*Ныне Александровский сад. (Прим. ред.)]. Верблюд приучен так ложиться, чтобы всадник мог легко сходить с него и садиться снова.

Какое наслаждение после утомительной тряски под палящим солнцем и ветром, который бьет в лицо раскаленным песком, оказаться, наконец, к ночи под тенью пальм и кустов, у студеного источника! Долог был путь от оазиса к оазису через пустыню.

Всадники спешиваются, поят верблюдов, засыпают им корму, доливают выпитые за дорогу бурдюки свежей водой из источника, и только после этого садятся сами на отдых.

Такая стоянка называется по-арабски альманах, что означает буквально место, где сгибаются колени (подразумеваются верблюжьи колени).

Но человек невольно переносит свои отношения и свойства на окружающий мир, представляя себе явления природы в образе живых существ, поступающих так, как привык он сам поступать, и создавая богов, подобных себе. Солнце, луна, планеты, созвездия движутся по небу, совершая определенный путь, как караваны в пустыне. На этих небесных дорогах также должны быть стоянки.

Мы говорим о летнем и зимнем «солнцестоянии», это дни, когда высота солнца над горизонтом в полдень максимальна (летом) или минимальна (зимой). Потом те точки на горизонте, откуда восходит и куда садится солнце, с каждым днем перемещаются, как будто солнце после отдыха опять прокладывает себе ежедневно новый путь. Планеты также, вследствие движения земли вокруг солнца, как будто останавливаются на некоторое время, как бы для отдыха, подымаясь в течение нескольких ночей примерно в том же месте, а затем их орбита опять начинает смещаться.

Эти стоянки небесных светил совпадают со сменой времен года, указывая наступление периода дождей, ветров, сроков прорастания, цветения и созревания плодов и определяя таким образом последовательность земледельческих работ, этапы пастушеской жизни. Для земледельца и пастуха весь обиход жизни строился по этому круговороту природы, по этому календарю, таблицей которого служило ему небо. Из этой необходимости очень рано возникают начала астрономии, и, как это ни удивительно, древний человек или современный «дикарь» знает жизнь неба гораздо лучше, чем нынешний средний городской обыватель, который часто не знает даже, когда бывает равноденствие или когда будет ближайшее новолуние.

Поэтому нетрудно понять, каким образом «стоянка» небесных светил, а затем весь маршрут планет и созвездий, определяющий течение года, могли получить в арабском языке название альманах. Так это слово пришло к значению календарь.

В этом значении календарь слово альманах пришло в Европу и вошло во все европейские языки, начиная с испанского и итальянского, которые заимствовали его непосредственно из арабского*. [*Оксфордский этимологический словарь прослеживает западноевропейские варианты альманаха от средневековой латыни (где зафиксировано almanac), считая происхождение слова неясным. (Прим. ред.)]. Так назывались с XII века календари, снабженные таблицами фаз луны и движения планет, датами солнцестояний и равноденствий, восхода и захода солнца, луны, планет и созвездий. Нередко в них помещались и предсказания на будущий год. Потомки этого типа альманаха – справочного ежегодника – живут до сих пор. Наиболее престарелые и почтенные из их: «Морской альманах» английского Адмиралтейства, издающийся с 1714 года, и «Астрономический альманах» Парижской обсерватории.

Календарь был в старину очень распространенной книгой. Нередко это была единственная книга, которая имелась в доме. Это объяснялось, прежде всего, полезностью тех разнообразнейших сведений, которые содержались в старинном календаре. Заинтересованность в них была тем больше, что люди не располагали в то время другой литературой по этим вопросам. Календарь был своего рода обывательской энциклопедией знаний. И эту единственную книгу читали и перечитывали много раз. Были и специальные календари-справочники, которые давали сведения, иногда очень близко интересовавшие специального читателя. Отец Гринева в «Капитанской дочке» Пушкина ежегодно получал «Придворный календарь», заключавший перечень лиц, занимавших высшие должности.

Гринев делится своими впечатлениями:

«Эта книга имела всегда сильное на него влияние. Никогда не перечитывал он ее без особого участия и бывало по целым часам не выпускал уже из своих рук. И чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи»...

От чего это «волнение желчи»? От того, что самолюбие Гринева-старшего страдало, когда он узнавал из «Придворного календаря» о карьере, которую делали его бывшие товарищи, не бросившие службы, как он.

В «Горе от ума» Грибоедова забавное препирательство Фамусова с Хлёстовой по поводу того, каких размеров состояние Чацкого, дает нам знать, что в старину были календари, заключавшие подобные сведения.

–Был острый человек. Имел душ сотен три, – говорит Хлёстова.

–Четыре, – поправляет Фамусов.

–Три, сударь, – настаивает та.

–Четыреста, – твердо повторяет Фамусов.

–Нет триста, – спорит Хлёстова.

–В моем календаре... – хочет подтвердить свое мнение тот, но старуха и слушать не хочет!

–Всё врут календари.

–...как раз четыреста. Ох, спорить голосиста, – с досадой говорит Фамусов.

–Нет, триста! – запальчиво возражает та и обидчиво добавляет: – Уж чужих имений мне не знать!

–Четыреста, прошу понять! – начинает сердиться и Фамусов.

–Нет, триста! Триста! Триста! – кричит старуха, не давая ему вставить слово.

Распространенность и популярность альманахов-ежегодников такого типа вызывала конкуренцию и побуждала к новшествам, с одной стороны, и к сохранению привычного названия, с другой. Самый тип ежегодника или дневника позволял придавать ему разнообразное содержание. Уже к началу XVIII века вырабатывается тип альманаха как сборника полезного и занимательного семейного чтения, причем некоторые издания подобного рода приобретают такую популярность, что издаются в течение целого ряда десятилетий. Таковы «Альманах бедного Ричарда», издававшийся в течение пятидесяти с лишком лет, немецкий «Альманах муз», американский «Альманах старого фермера», «Американский альманах», переименованный потом в «Национальный» и т. д.

Интересно, что деятели Великой французской революции 1789 года правильно учли влияние, которое подобный тип изданий для семейного чтения может иметь в широких слоях населения. Каждая политическая партия или даже почти каждая группа выпускает свои альманахи. Тут имеются, например, «Альманах честных людей», «Альманах санкюлотов», «Альманах дяди Жерара». Таким же образом в сороковых годах XIX столетия издавались альманахи бонапартистами, подготовлявшими захват власти Наполеоном III.

Характер ежегодника сохранился первое время и в чисто литературных сборниках, так как означал сначала сборник, в котором группа поэтов или писателей издавала свои произведения на данный год. Такими альманахами были, например, известные «Северные цветы» – сборники стихов, издававшиеся Дельвигом (при участии Пушкина, Вяземского и других поэтов этой группы): «Северные цветы» выходили с 1827 по 1830 год. Постепенно, однако, этот смысл ежегодник утратился, и альманахами стали называться вообще сборники разнообразных авторов, большей частью отдельные, единичные. Впрочем, известные альманахи московского издательства «Шиповник» 1908 - 1912 годов являлись серией.

Такова странная и, пожалуй, случайная история слова альманах. Место, где верблюды склоняют колени, стоянка в пути, поворотный пункт на пути планеты, календарь, справочный ежегодник, литературный ежегодник, литературный сборник, – вот те «стоянки», которые оно миновало на своем тысячелетнем пути.

 Марципаном называется сладкое миндальное тесто, из которого делают начинку конфет, а также сладости в форме плодов и каких-либо фигурок, включая животных и людей. Такие фигурки нравятся детям, потому что ими можно сначала поиграть, а потом и полакомиться.

Марципан делается так (согласно старому рецепту):

 «1 фунт сладкого миндаля очистить, высушить, мелко истолочь, подливая розовой воды с полстакана, переложить в кастрюлю, всыпать 1 фунт сахара, мешать в огне, пока масса не погустеет (смотреть, чтобы не пригорело), потом снять с огня, дать остынуть, раскатать, вырезать разными фигурами».

Или «другим манером»:

«Растереть массу толченого миндаля с сахаром и розовой водой, разложить в формочки (в виде сердца), поставить их на железный лист, покрыть другим листом, на который насыпать горячих угольев и так испечь».

Так рекомендует поварская книга. Как видно, сделать марципан довольно просто, если, впрочем, имеется миндаль, сахар и розовая вода (думаю, можно смело обойтись и без розовой воды). Но сделать самое слово марципан было гораздо сложнее: для этого необходимо было торговое соперничество Византии и Италии на Востоке, крестовые походы и феодальный строй.

Марципан к нам пришел из Германии вместе с немецкими кондитерами и булочниками, основавшими свои магазины во всех городах России и передававшими их по наследству из поколения в поколение. Наиболее известна кондитерская Вольфа в Петербурге – на углу Мойки, на Невском проспекте: Пушкин пил лимонад у Вольфа, ожидая своего секунданта, чтобы ехать на дуэль с Дантесом.

Но марципан – не немецкое слово, как и самое лакомство это изобретено не немцами. Это и понятно: миндаль в Германии не растет. Марципан явился в Германию из Италии. Но там он назывался марцапан*. [*Современное итальянское произношение и написание – марцапане (marzapane). Английские источники считают происхождение слова неясным. (Прим. ред.)]. Немцы переделали это слово в марципан (marzipan) из желания как-нибудь его осмыслить. В то время – это было в середине XIV века – латинский язык был очень распространен; на нем говорили и писали все образованные люди. По-латыни же марципан может означать хлеб Марка*, а в Саксонии издавна и еще до недавнего времени существовал обычай (будто бы со времени жестокого голода в 1407 году) выпекать к празднику святого Марка хлебцы, которые даже и назывались Марковыми хлебцами. [*В латинском написании marcipan можно усмотреть два корня, marci и pan, и истолковать marci как родительный падеж имени Марк, a pan как усеченное panis (хлеб): получится буквально Марка хлеб, Марков хлеб. (Прим. ред.)].

Но в действительности марципан никакого отношения к саксонским народным обычаям, святому Марку, и голоду XV века не имеет. Итальянское марцапан существовало гораздо раньше этого. Оно означало не только миндальное тесто, но и шкатулку или ларец, а также и пошлину, взимаемую с ввоза европейских товаров в восточные страны, или процент с товарной стоимости.

Что же общего между этими тремя значениями? Как случилось, что слово марцапан стало означать такие различные вещи?

Италия в средние века была первой торговой страной, недаром банк, ломбард, кредит и почти все финансовые и бухгалтерские термины – итальянского происхождения. Венеция, Генуя, Пиза, Амальфи и ряд других итальянских городов владели большим количеством торговых и военных судов, которые бороздили Средиземное море по всем направлениям. Для итальянской торговли было делом жизненной важности открыть доступ своим товарам на восточные рынки. И на этой почве возникает соперничество итальянской торговли с греческой, византийской. Итальянцы открывают свои конторы и лавки во всех городах на островах и побережьях восточного Средиземноморья, завладевают целыми городами на островах, в Малой Азии и в Крыму.

Марципан являлся ценным товаром и изготовлялся в большом количестве, особенно на острове Кипре. Он упаковывался и вывозился в особых деревянных, лакированных или расписных коробках, от которых и получил свое название. Точно так излюбленный в старину голландский табак «кнастер» назывался так потому, что доставлялся из американских колоний Испании в особых корзинках: по-испански канаста (canasta) означает корзинка.

Но почему такой марципановый ларец назывался марцапаном? Потому что этот ларец по объему своему равнялся одной десятой части основной меры объема, принятой по всему Средиземноморью. Между тем в то время было в обычае взимать пошлины и подати в размере одной десятой товара или урожая. Таким же образом русская десятина, мера земли, равная 2400 кв. саженям, получила свое название от подати, которую обязаны были платить крестьяне в размере одной десятой урожая и которая тоже носила название десятина.

Почему же такая «десятина» называлась марцапаном? Чтобы ответить на этот вопрос, надо перевернуть назад еще одну страницу истории. Торговому господству итальянских городов на Востоке предшествовало преобладание византийской торговли. Византийская империя, наследница Римской империи и античной культуры, охватывавшей некогда все побережья Средиземного моря, от Испании и Северной Африки до Египта, Малой Азии и Южной России, была издавна старинным соседом и соперником арабских государств. Ее монета принималась охотно повсюду, как теперь американский доллар. А это было очень важно для правильных торговых сношений, потому что в то время международного права почти не существовало и люди очень недоверчиво относились к деньгам, в настоящей стоимости которых они плохо разбирались. Естественно, что Венеция в конце XII века, чеканя свою монету, предпочла воспользоваться хорошо известным, заслужившим доверие и признание типом византийской монеты, имевшей хождение по всему Востоку. Эта монета составляла одну десятую часть лиры, основной денежной единицы итальянских городов, и потому название ее марцапан легко могло получить значение десятина. Но на этом еще не кончается странная история этого слова, остается еще объяснить, почему эта монета была так названа.

Византийская монета, которую переняла Венеция (и другие итальянские государства, такие как Кипр), имела на лицевой стороне изображение Христа, сидящего на троне и держащего в руке свиток евангелия. Поэтому арабы и называли ее мацапан, что значит буквально восседающий или, чаще, отсиживающийся – в ироническом применении к царю, который сам не выступает во главе своих войск, а посылает против неприятеля генералов. Отсюда это слово перешлю к итальянцам, которые нередко вставляли звук р перед с и ц. Так из арабского мацапан они сделали марцапан. Таким образом арабское (насмешливое) название византийской монеты перешло на итальянскую монету, далее получило значение пошлины или подати в размере десятины, отсюда – смысл одной десятой части меры объема. Затем это название перешло на ларец или коробку такого объема и наконец на миндальное тесто, которое в таких коробках вывозилось.

 

Рикошет означает у нас отскок предмета, ударившегося о препятствие. Чаще всего употребляется в форме наречия: «пуля задела его рикошетом», «мяч попал в него рикошетом» и т. п. По-французски ricochet применяется чаще всего к предметам, отскакивающим от горизонтальной плоскости, но сохраняющим параллельное ей движение. Так говорится о камешке, брошенном под небольшим углом к поверхности воды или земли и движущемся прыжками. Если бросок сделан умело, камешек может проскакать таким образом довольно большое расстояние. Такое движение очень эффектно по воде, когда камешек едва разрезает поверхность, вспыхивающую блестками в местах прикосновения камня.

Происхождение этого слова неясно, но во всяком случае современное употребление его является переносным, своего рода метафорой. В старину существовала французская поговорка: «Это сказка (или басня) о рикошете» в смысле нашей «это сказка про белого бычка», то есть это – «старая песня», всем известное и надоевшее повторение. Что это за сказка – неизвестно, потому что все дело состоит в том, чтобы как раз сказки и не рассказывать.

–Хочешь, я расскажу тебе сказку про белого бычка?

–Хочу.

–Ты говоришь: хочу, и я говорю: хочу. Рассказать тебе сказку про черного бычка?

–Нет, про белого!

–Ты говоришь: нет, про белого, и я говорю: нет, про белого. Рассказать тебе сказку про бурого бычка?

И так далее.

Подобное же выражение имеется и в итальянском языке. Может быть, эта детская игра занесена к нам французскими гувернантками, которых особенно много появилось в России с начала XIX века. Но у нас действует «бычок», во Франции «рикошет», в Италии «птички». Рикошет – тоже слово уменьшительное, и в некоторых французских наречиях оно действительно означает птицу, повторяющую все ту же коротенькую мелодию. Русская поговорка «заладила сорока Якова одно про всякого» имеет, может быть, подобное же происхождение. В других вариантах французы в своей поговорке заменяют рикошет на красный петушок, словами, которые по-французски довольно близки по произношению к рикошету и введены, по-видимому, в тех местах, где это слово было непонятно.

 

Мы говорим войти в азарт, с азартом и понимаем под словом азарт состояние возбуждения, горячности, задора, когда человек теряет разумное отношение к делу и рвется продолжать занятие, которым он увлекся, во что бы то ни стало – по пословице «хоть морда в крови, а наша взяла!» В этом же смысле мы употребляем прилагательное азартный: о человеке, легко поддающемся такому состоянию. Но такой смысл вложился в это слово только в русском языке, и самое слово азарт образовано от прилагательного азартный, а не наоборот.

Как это случилось? Во французском языке имеется слово, которое могло бы перейти в русский в форме азарт, но это французское hasard означает только случай, случайность, и оно не могло дать у нас нашего значения. Французское азарт пришло к нам (в середине XVIII века) не само по себе, а в выражении игра на риск, означавшем именно азартную игру в противоположность более сложным «коммерческим» играм, требующим уменья и расчета, таким, как вист, преферанс, винт. А как раз в обстановке этих азартных игр, к которым относятся банк, макао, экарте, штосс, больше всего и создавалась атмосфера азарта, при которой, как известно, люди нередко проигрывали все свое состояние и навсегда становились запойными игроками.

Впрочем, уже при Петре I знали у нас слово газард, пришедшее к нам через голландское посредство, со значением риск. В рукописном словаре иностранных слов, отредактированном самим Петром, сохранилось его собственное определение: «Газард – страхом чинимое дело». В морском уставе того времени предписывается «чинить дело с рассмотрением, не вдавая себя в газард» – то есть не подвергая себя риску. «Надобно капитану, – говорится в другом месте, – быть вельми (то есть весьма) осторожну, чтоб беречь стеньги и не газард давать (то есть не рисковать) на великие ветры и погоды».

В значении риск это слово было заимствовано французами от испанцев, у которых это значение развилось из значения бросок игральной кости и притом чаще всего неудачный бросок. До распространения карт их роль исполняли кости, игра которыми была еще проще карточных азартных игр и тем скорее могла разорить или обогатить человека. Игроки бросали поочередно по два кубика, на шести сторонах которых были вырезаны в последовательном порядке очки, от одного до шести, так что наихудший бросок костей давал 2 очка, наилучший – 12.

Игра в кости была известна еще в древности. Но свое слово azar для обозначения (неудачного) броска костей испанцы заимствовали от арабов, причем переняли его вместе с определительной частицей аль, которая имеется, например, в имени Гарун-аль-Рашид, что означает Гарун Храбрый. Остаток этой частицы сохранился в начальном а нашего слова азарт. Вместе с тем, в Испании арабское az-zar получило в добавление свой конечный звук (это т в нашем азарт), которого не было в арабском слове. Это основное арабское az-zar, предок нашего азарта, означает игральная кость.

Любопытно, что гораздо раньше, чем из Западной Европы, это же арабское слово пришло в Россию более прямым путем, через греческое посредство, причем этим путем оно пришло к нам в почти чистой арабской форме, но приняло у нас форму зернь, очевидно, под звуковым влиянием зерна, значение же сохранило первоначальное: игра в кости, игральные кости.

Но к тому времени, когда появились «азартные» игры, двойник их и предшественник зернь совершенно устарел и вышел из употребления, так что эти двойники уже не встретились. Впрочем, если бы они даже встретились, то их значение и звуковая форма настолько далеко разошлись, что они все равно остались бы чужими друг другу, и их родство никому не пришло бы в голову.

Мы называем теперь бандитом грабителя, готового на насилие и убийство, в старину такого человека называли разбойником. При этом мы, естественно, связываем бандит со словом банда, которое означает шайку: банда – это шайка разбойников, дело ясное! Но это не верно. Бандит и банда – слова совершенно различные. Впрочем, они встретились и связались друг с другом еще до своего появления в русском языке, а именно в Италии, откуда оба слова пришли к нам через Францию и Германию.

Италия – классическая страна бандитов. К XVII веку в ней сложились все необходимые для этого условия: экономический упадок, культурная отсталость, общественная неорганизованность, подрывавшие в особенности крестьянство. Выпавшие из сельского уклада люди составляли разбойничьи шайки, становились «бандитами».

Но слово бандит получило преступный характер вместе со звуком д, первоначально ему не принадлежавшим, именно под влиянием слова банда, хотя это (германское по происхождению) слово первоначально тоже не означало ничего дурного: основной смысл банды был отряд, первоначально знамя – то, что объединяет людей в отряд. Производным от того же корня являются испанское бандерилья – стрела с красным флажком или лентами, втыкаемая во время боя быков в выпущенного на арену быка, чтобы разъярить его, а также французское бандероль – полоска бумаги, наклеиваемая на подлежащий акцизу товар для обозначения, что налог уплачен, а также бумажный поясок, одеваемый на почтовое отправление, посылаемое открытым способом.

Но отрядом, то есть бандой, называла себя, конечно, каждая уважающая себя шайка разбойников, а итальянские разбойники были народ гордый и себя уважающий. Понятно, что и окрестные жители, поддерживавшие с ними обычно вполне дружеские отношения, тоже не имели в виду их обижать; напротив, в их глазах это были храбрецы, которыми следовало гордиться.

Любопытную параллель к этому представляет слово бригада, означающее отряд, тогда как непосредственные родственники этого слова в итальянском и французском языках означают разбойник*. [*Сравните французское brigand (разбойник). (Прим. ред.)].

Итальянские разбойники, присвоив себе название банды, тем самым уронили это слово во мнении почтенного обывателя, так что оно уже перестало употребляться в значении отряд. Вместе с тем это словоупотребление создало и слово бандит, итальянское бандито (bandito), потому что раньше бандито значило изгнанный*: так говорили о человеке, который подлежал суду, наказанию, которого провозгласили вне закона. [*От итальянского глагола bandire (изгонять, ссылать). В современном итальянском языке есть еще один глагол bandire со значением обнародовать, оглашать, объявлять. (Прим. ред.)]. Легко видеть, что оба слова означали одного и того же человека, но с очень различных, даже прямо противоположных точек зрения: одно означает преступника в глазах властей и поддерживающего их общества, другим называют его товарищи той единственной общественной или, вернее, внеобщественной группы, к которой он отныне и безвозвратно принадлежит.

Бандито означало также объявленный. Отсюда появилось французское баналь (banal), откуда наше банальный, так говорят о чем-либо обыкновенном, избитом, затасканном. А французское слово также означало первоначально объявленный и восходит к ban (провозглашение, постановление).

Связь этих значений объясняется старинными обычаями. В средние века газет не было, не вывешивалось и никаких объявлений и распоряжений. Да это было бы и ни к чему, потому что грамотных в то время во всей округе было может быть всего двое: секретарь судьи да священник. Как же было оповещать население, когда это было необходимо? Для этого существовало два способа. Можно было поручить священнику сделать это в церкви с амвона после службы, или по окрестным деревням посылалось специальное должностное лицо, глашатай, который выезжал на площадь или на рынок, сзывал поселян звуками рожка или барабана и делал во всеуслышание свое объявление. Это могло быть и извещение, делаемое по просьбе и за плату частного лица, о пропавшей борзой или украденной лошади; это могло быть и новое распоряжение об исполнении барщины или наборе рекрутов; это могло быть объявление судьи или начальника округа о том, что такой-то за то-то и то-то приговорен к такому-то наказанию, от которого скрылся, или о том, что такой-то, обязанный внести недоимки и штрафы или по другой причине, бежал, и при этом сообщались его приметы, вменялось всем в обязанность его обнаружить и выдать, определялись кары за пособничество и утайку и т. д.

Такой «объявленный» человек и был «банальным». И в большинстве случаев ему действительно ничего не оставалось, как вступить в ватагу «вольных людей», в банду разбойников, и стать бандитом.

Это слово означает у нас скандал, производимый в пьяном виде. Во французском языке debauche означает разгул, разврат. Но этот смысл оно получило в нездоровой обстановке города, в которой неравенство состояний порождает соблазны и недовольство. Корни же данного слова выросли на другой почве. Глагол, от которого произведено дебош, значил собственно гулять в противоположность работе, то есть праздновать, проводить время в свое удовольствие, забросив работу. Здесь присутствует отрицательная окраска, осуждение со стороны трудолюбивого ремесленника или крестьянина. Действительно, начальное де в debauche имеет отрицательный смысл, как, например, в словах демобилизация, денационализация, вроде русского раз в разубеждать, разуверить и т. п.

Старинный французский глагол без этой приставки де означал обрабатывать землю, то есть производить основную, жизненную работу крестьянина. Таким образом, история слова показывает его классовое происхождение. Но анализ этого слова можно повести еще дальше.

Параллельные формы языков, родственных французскому, показывают, что первоначальное значение этого основного глагола было поднимать новину, впервые возделывать пустошь, и этимология позволяет даже обнаружить, каким образом к этой обработке приступали. В основе этого глагола лежит слово, означающее лес, так что буквально (а следовательно и первоначально) этот глагол должен был означать разделывать (вырубать, выжигать, выкорчевывать лес под пашню). При этом имеется в виду, разумеется, не первоначальное сведение леса для распашки, а та система земледелия, которая применялась во многих лесистых местах Европы, включая и Россию, именно так называемая «подзольная». Она состояла в том, что данный участок леса вырубается, выжигается и распахивается, причем зола служит удобрением, и с этого участка снимается урожай несколько лет подряд, пока не обнаружится с очевидностью истощение почвы. Тогда участок запускается опять под лес, а вырубается и разделывается новый участок. Этот способ хозяйства возможен только в лесистых местностях с очень разбросанным населением. Во Франции он мог применяться лишь очень давно, на самой заре ее культуры. И действительно, корень этого земледельческого слова не германский (следовательно не франки, завоевавшие Францию в начале Средних веков, ввели этот способ) и не латинский (следовательно не римляне научили ему туземцев), а галльский, то есть восходит, по меньшей мере, к середине первого тысячелетия до нашей эры*. [*Возможно, автор имеет основания для смелых рассуждений о языке такой давности, из которой не дошло галльских письменных памятников, но заметим, что французские источники считают корень в слове debauche неясного происхождения. (Прим. ред.)]. Следовательно, это слово хранит в себе еще следы доисторического, как бы «ископаемого», первичного смысла, который может быть обнаружен только своего рода языковедными раскопками.