Глава 4. Мнимые иностранцы

Борис Васильевич Казанский. Приключения слов. Глава 4. Мнимые иностранцы

Как это ни странно, люди любят иностранные слова и часто предпочитают употреблять их в тех случаях, когда в языке имеются свои собственные выражения с совершенно тем же значением. Мы слышим или видим в печати контур, эскиз, эволюция, хотя эти понятия можно отлично передать словами очертание, набросок, развитие. В особенности профессионалы любят щегольнуть специальным словом. Моряк никогда не скажет веревка: на судне веревка называется тросом. Врачи старшего поколения вместо укол говорили пункция. Охотник-профессионал даже с собаками говорит не по-русски: куш, тубо, апорт – команды, которые заимствованы из французского языка и значат ложись, смирно, принеси. Команды пиль, даун – английские, значат кусай, лежать* [В. И. Даль объясняет пиль как французское заимствование со значением вперёд! бери! Мы находим в словаре французский глагол piller (грабить, обкрадывать) и его повелительную форму pille. (Прим. ред.)].

Подобные слова придают собачнику вид спеца, а собаке – вид только что привезенной из-за границы. Кстати, за неимением иностранного иногда пользуются другим русским словом, только бы не называть вещь по-простому, «по-обывательски»: так, настоящий охотник не назовет хвост своей собаки хвостом: у настоящей охотничьей собаки не хвост, а правило!

Вспомним: гоголевский шапочник в «Мертвых душах» подметил это пристрастие русского человека ко всему иностранному и, рассчитывая привлечь больше покупателей, написал на своей вывеске: «Иностранец Василий Федоров».

Применять иностранное слово или даже составить заново слово из основ чужого языка в качестве научного термина – это понятно и целесообразно, так как подобный термин легче может получить международный характер. В этом отношении состав иностранных слов, вошедших во все культурные языки, является подлинно международным, универсальным языком, в противоположность искусственным, выдуманным языкам, таким, как эсперанто. Но наряду с такими иностранцами, вполне легально получившими права гражданства, в русском языке имеется и ряд мнимых иностранцев, которые только делают вид, что они иностранцы, а иногда и очень откровенно показывают свое чисто русское происхождение.

Таковы, прежде всего, русские слова, снабженные иностранными окончаниями и имеющие поэтому довольно нелепый вид, вроде военизировать, паспортизация, меньшевизм, теплофикация, листаж и др.

Таковы шутливые образования, такие, как фебрис притворалис, в котором первое слово означает по-латыни лихорадка, а второе имеет окончание латинского прилагательного вместо русского -ный (притворный); или нахалитэ вопиянт – это не что иное, как вопиющее нахальство, снабженное французскими окончаниями. Воспитанникам старинной духовной семинарии принадлежит изречение квис нон клячам хабэт, пехотарэ дэбэт, в котором латинские слова квис (что), нон (не), хабет (имеет), дэбэт (должен) сочетаются с русскими кляча (с латинским окончанием винительного падежа) и пехота (с латинским окончанием неопределенного наклонения). И получается: у кого нет клячи, должен пешком идти!

Когда французский язык был в большой моде (в первой половине XIX века), и все старались говорить по-французски, нередко получалась очень смешная смесь «французского с нижегородским», над которой издевался Чацкий в комедии «Горе от ума». Примером тому будет восклицание одного помещика в повести «Дубровский», когда разбойник, выдающий себя за француза-учителя, задувает перед сном свечу. Помещик испуган:

– Пуркуа ву туше! Я не могу дормир в потемках!

Пуркуа (pourquoi) значит по-французски зачем, ву (vous) – это местоимение вы. Но вот слово туше, которое звучит, как французский глагол toucher, образовано самим помещиком от русского тушить! Французское туше (toucher) означает совсем другое – трогать, прикасаться, дотрагиваться. Так что здесь игра слов – у помещика по ошибке, у Пушкина – продуманный ход.

Дормир (dormir) по-французски – спать.

Якобы латинскими словами являются свинтус, оболтус, а также шутливые секуция (впрочем здесь скорее осмысление латинского экзекуция через русский глагол сечь), протекция (от протекать, например, о крыше), зубристика, ерундистика, штукенция, старушенция, выпиванция, болтология. Сюда же, пожалуй, относится и хлестаковский моветон, слово, созданное Гоголем из французского выражения, означающего дурной тон (mauvais ton), в противоположность бонтону (bon ton). Драматург Островский создал или может быть подхватил подслушанное им в купеческих или мещанских кругах Москвы словечко асаже, которое одно время имело значительное распространение. Это слово имеет французский вид благодаря своему окончанию: сравни протеже (покровительствуемый человек). В действительности асаже произведено от русского осадить в смысле поставить зазнавшегося, слишком развязного человека на подобающее место.

Лесков сохранил нам другое подобное словечко, ажидация, которое создалось в кругу людей, которые почитали Иоанна Кронштадского: в конце XIX века этого священника везде приглашали, считая святым и целителем, и ажидация означало ожидание – надо было ждать, когда придет ваша очередь, и Иоанн Кронштадский приедет по вашему приглашению, и за места в списке выездов шла настоящая торговля. В повести Лескова «Полунощницы» очень забавно рассказывается о спекуляциях на том, чтобы заполучить чудотворца к себе первой поездкой, в первую очередь:

«Второе благословение – это уже не первое. В здешнем месте уже замечено, что самое выдающееся – это то, где его раньше получат. Там и исполнение будет и в деньгах, и от вифлиенции, а что позже пойдет, то все будет слабее».

И вот часто случалось, что была назначена желанная первая ажидация, а фактически поездка оказывалась пятой или восьмой, потому что «сделан обман ажидации», перепроданной агентами святого старца. Лесков любил уснащать подобными словечками свои рассказы. У него есть назидация – латинизированное назидание, непромокабли – офранцуженное непромокаемое (подразумевается – пальто), и даже хабен зи гевидел – онемеченное видал? – немецкое хабен (haben) значит собственно иметь, а здесь служит вспомогательным глаголом, зи (Sie) – это местоимение вы, тогда как гe (ge-) – глагольная приставка для обозначения прошедшего времени. А видел – это уже от русского видеть.

К числу таких «обыностраненных» слов принадлежит и знаменитое будировать. Это слово имеет очень своеобразную историю. Оно существовало еще до революции, но вовсе не в том значении, в котором обычно употребляется в наше время. Прежде оно означало быть недовольным, выказывать обиду и обычно применялось к общественным деятелям, министрам, сановникам – в тех случаях, когда они считали, что обижены начальством, правительством, царем, с помощью этого слова они выражали (в очень скромных, конечно, формах) свое недовольство новой политикой или своим преемником. Так говорили, что Витте будирует, когда, смененный Столыпиным, он критиковал его действия и находил новые мероприятия неверными и неудачными. Это старое будировать образовано совершенно правильно от французского будэ (bouder), что значит дуться, сердиться; отсюда будуар (boudoir) – кабинет или гостиная дамы, «укромный уголок», где она может уединиться, когда дуется на мужа.

Но будировать получило с 1905 года совсем другое значение – возбуждать (людей, мысль). Это значение плохо вяжется с прежним, хотя и возможен переход от выражать недовольство к возбуждать к недовольству. К тому же это слово в его нынешнем значении так широко распространилось в 20-х годах XX века, что связь его с прежним великосветским и чиновным термином не может быть прямой и органической. Между тем в новой среде, в которую это слово попало, благодаря ее политическим интересам старое значение было перекрыто значением будить мысль, пробуждать классовое сознание. Таким образом, это слово следует признать скорее «мнимым иностранцем», чем «ошибочным словом», хотя, может быть, некоторый элемент ошибки здесь и есть.

Любопытный пример мнимого иностранного слова, созданного в России и притом формально неправильного, представляет папироса. Это слово образовано от немецкого папир (Papier) – бумага: папироса создано по образцу пахитосы, так называли раньше папиросу, и наши прабабушки в первой половине XIX века курили именно пахитосы. Мундштуком пахитосы служила соломинка, откуда и название: по-испански пахито (pajito) значит буквально соломинка – одного корня с pajizo (солома). Но откуда с? Это испанское окончание множественного числа: пахитос (pajitos) значит просто соломинки. Таким образом, русское папироса образовано от немецкого папир, потому что папироса снабжена бумажным мундштуком, но слову добавили, по аналогии с пахитоса, испанское окончание с: теперь у папиросы вроде как испанское происхождение, но основы папиро в испанском языке не существует!

***

Есть еще одна группа мнимых иностранных слов, примером которой может служить слово грипп. Это несомненно иностранное слово, которое заимствовано нами из немецкого. Но в самом немецком, как и в других европейских языках, это слово заимствовано из русского. Действительно, грипп – не что иное, как онемеченное русское хрип. Это не так странно и случайно, как может показаться. Грипп – довольно неопределенная болезнь, которая проявляется то одними, то другими признаками, и имеет очень разнообразные формы. Поэтому той разновидности, которая пришла в Германию из России, могли дать название, образованное от русского хрип. Другая разновидность гриппа, появившаяся во время Первой мировой войны из Испании, получила по той же причине название испанка.

Китель – также несомненно иностранное, немецкое слово, означающее особый покрой форменной, преимущественно летней, куртки. Первоначально это был род материи, из которой подобные куртки главным образом делались. Но и материя, и само слово пришли в Германию из России. В основе немецкого китель (Kittel) лежит старорусское китайка – род ткани первоначально китайского происхождения.

 

Мнимым иностранцем является и слово пистолет. Лесков в повести «Левша» рассказывает, якобы со слов мастерового Сестрорецкого оружейного завода, следующий легендарный анекдот:

 

«Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междуусобные разговоры со всякими людьми. И все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонить хотели. Но при нем был донской казак Платов, который этого склонения не любил. И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется, то Платов сейчас скажет:

– Так и так, и у нас дома свое не хуже есть.

И чем-нибудь отведет.

Англичане это знали и к приезду государеву выдумали разные хитрости, и стали звать государя во всякие свои оружейные и мыльнопильные заводы, чтобы показать свое над нами во всех вещах преимущество.

И вот между прочим подают ему пистолю и говорят:

– Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства. Ее наш адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.

Александр взглянул на пистолю и наглядеться не может. Взахался ужасно.

– Вот если бы у меня, говорит, хотя один был такой мастер в России!

А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда отвертку. Англичане говорят:

– Это не отворяется.

А он ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два – замок и вынулся, а там на самом сугибе надпись сделана:

 

«Иван Москвин во граде Туле».

 

Подобная же история произошла и со словом пистолет, которое отчетливо сознается нами как иностранное, хотя оно давно вошло в русскую литературу вместе с самим оружием. И Пушкин, описывая дуэль Онегина с Ленским, и Лермонтов в стихотворении «На смерть Пушкина» увековечили это слово. Пистолет – французское pistolet, перешедшее к нам, по-видимому, через голландское посредство. По форме – это уменьшительное от пистоль, старинного слова, сохранившегося в английском языке как pistol в значении пистолет. Пистоль имело и другое значение – так называлась серебряная монета. Лингвисты долго ломали себе голову над происхождением и связью этих двух значений. Оказалось, что имеется еще итальянское слово пистолезе, означающее маленький кинжал, а буквально пистойский, то есть сделанный в городе Пистойе, в Италии. Думали, что, может быть, по аналогии с маленьким кинжалом и маленькое огнестрельное оружие и мелкая монета получили это название. Но это не так. Оказывается, французское пистолет ведет свое происхождение от старинного славянского пищаль!

Пищалью называлась в старинном военном деле сначала пушка, потом и ружье, которое в первоначальной своей форме отличалось от пушки только размером и калибром. На Руси эти первые артиллерийские орудия появились в последний год княжения Дмитрия Донского, в 1389 году, когда, по свидетельству летописи, «вывезли из немец арматы (то есть орудия) на Русь и огненную стрельбу и от того часу уразумели из них стреляти». Эти первоначальные крепостные орудия представляли грубые и неуклюжие дула на колодах, и стреляли из них камнями и чугунными (литыми) или железными (кованными) ядрами. Уже в 1408 году Москва защищалась такими орудиями от осадившего ее татарского хана Эдигея. Несколько позднее появляются и ружья такого же громоздкого типа. Эти орудия Москва получила «из немец», из Германии. Действительно, первым известным нам упоминанием о применении артиллерии является сообщение, что немцы пользовались пушками при осаде итальянского города Чивидале в 1331 году. Но это были тяжелые, осадные орудия. Изобретателями же полевой артиллерии были не немцы, а чехи и притом в очень знаменательную эпоху своей истории.

В 1413 году население Чехии было охвачено возбуждением из-за предательской казни: на костре был сожжен Ян Гус – чешский реформатор, боровшийся против засилья римской церкви. Вспыхнуло восстание, длившееся почти двадцать лет. Во главе его оказался талантливый полководец Ян Жижка, которому и принадлежит заслуга создания полевой артиллерии. Изобретение состояло в том, что пушки были поставлены на платформу на колесах и что калибр (поперечник дула) был уменьшен. Применение таких передвижных орудий более мелкого калибра сильно способствовало успехам чешских войск, одержавших несколько блестящих побед над императорскими войсками.

Эти длинноствольные пушки с узкими дулами в противоположность коротким и широким мортирам или гаубицам назывались пищалями: пищаль, буквально, – дудка, трубка. Впоследствии этим же словом стали называться еще более легкие, уже ручные огнестрельные орудия, родоначальники современных ружей. Они еще не имели приклада и внешне очень походили на большой, длинный пистолет, так что уменьшительная форма этого слова была вполне уместна и понятна. Изобретателем пистолета считается итальянский оружейный мастер Вителли, живший в Пизе в середине XVI века.

Таким образом иностранное слово пистолет на самом деле – славянское, родное русскому, в котором пищаль означало, как и в чешском, дудку. Это слово, следовательно, пропутешествовало вокруг всей Европы вместе с вещью, которая в этом странствовании совершенствовалась и развивалась, и возвратилось к нам в новой форме, как и вещь, которую оно обозначало.

Кстати, гаубица – слово, обозначающее артиллерийское орудие с коротким стволом, тоже чешского происхождения, пришедшее к нам в немецкой форме Haubitze* [*Оксфордский этимологический словарь прослеживает историю гаубицы до чешского houfnice, объясняя его как праща. (Прим. Ред.)].