Глава 9. Несколько терминов

Борис Васильевич Казанский. Приключения слов. Глава 9. Несколько терминов

Атлас, или Атлант – образ греческой мифологии. Атлант – один из титанов, сын Земли, как и Прометей. Как и Прометей, похитивший огонь с неба, чтобы дать его людям и тем освободить их от рабской зависимости от богов, Атлант – сторонник Земли в ее извечной распре с Небом. Борьба эта окончилась победой небесных божеств, титаны поражены молниями бога-громовержца, но убить их нельзя: они бессмертны, как сами боги. Поэтому они ниспровергнуты в подземное царство и заперты там навеки. Атлант осужден держать на своих плечах столбы, на которых стоит поверхность земли и свод небес. Это древнейший образ Атланта. Позднее он представляется гигантом, стоящим где-то на крайнем западе и поддерживающим небо. Этим крайним западом для древних греков был северо-запад Африки, так как Атлантический океан (названный так от имени Атланта) по тогдашним представлениям омывал всю поверхность суши. Неопределенные сообщения о высоких горах в этой области (носящих до сих пор название Атлас) позволили поместить гиганта именно здесь. Уже в «Одиссее» Гомера говорится об Атланте,

Которому ведомы моря Все глубины и который один подпирает громаду Длинноогромных столбов, раздвигающих небо и землю.

Еще в древности Атлант считался изобретателем глобуса, специально небесного, и изображался несущим на плечах небесный свод или земной шар. Так изображает его, например, знаменитая статуя в Неаполитанском музее в Италии. Отсюда архитектурный термин атланты, означавший уже у римлян мужские фигуры, служившие вместо колонн для поддержки выступающих вперед частей здания. Превосходный образец подобных атлантов представляет фасад Эрмитажа в Ленинграде.

Образ гиганта, поддерживающего небесный свод или земной шар, – что могло быть более наглядным символом географии? Неудивительно, что первый сборник географических карт имел своим фронтисписом гравюру, изображавшую атланта, держащего на плечах земной шар, и носил название (по-латыни) «Атлас, или космографические размышления о здании мира». Этот первый географический атлас составлен и издан был в 1585 году известным Меркатором: собственно, фамилия его была Кремер* [*Герард ван Кремер (1512 - 1594), фламандский картограф. (Прим. ред.)], но тогда было в моде применять латинизмы, и вот Кремер (Kramer), что по-немецки значит торговец, лавочник, перевел свою фамилию на латинский язык и стал называться Меркатором. Меркатору в то время было 73 года, и он уже пятьдесят лет занимался составлением и печатанием географических карт в Лувене, в Бельгии. Между прочим, ему принадлежит идея выполнить карты земных полушарий, что он и сделал в 1538 году, составив затем общую карту земного шара, в которой кривые линии математически переведены в прямые и которая до сих пор печатается в начале атласов под названием «карты Меркатора».

Подобно многим другим ученым той эпохи, когда католическая церковь боролась всеми средствами против наступавшей науки, Меркатор не избежал обвинения в ереси, заключения в церковную тюрьму и дальнейших преследований, вынудивших его бежать в Германию. Из людей, арестованных одновременно с ним инквизицией по тому же обвинению, двое были сожжены, двое зарыты живыми в землю и один казнен.

От сборников географических и астрономических карт название атлас перешло и на сборники планов, таблиц, чертежей, рисунков и т. д., при которых текст составляет только незначительную часть или играет служебную, объяснительную роль.

С этим атласом не имеет ничего общего название плотной гладкой шелковой материи: атлас заимствовано из арабского, где значит буквально лишенный ворса, выщипанный.

 

Древний обитатель Италии, пастух и земледелец, чтил силы природы, от которых он, не имея в своем распоряжении технических и искусственных средств для управления ими, всецело зависел. Жизнь природы, по его представлениям, управляется сонмом божеств, от доброй воли которых зависит удача и вообще все то, что мы теперь называем «случайностью». Божеством лесов и пастбищ, владыкой зверей и всего живого был Фавн (Faunus), нечто вроде русского лешего, но более благодушного нрава: фавн значит буквально благожелатель и родственно словам фавор, фаворит. Фавна изображали в виде бородатого мужчины с некоторыми звериными признаками: нижняя часть тела его покрыта густой шерстью, на голове маленькие рожки, иногда даже имеется хвост. Наряду с ним то в качестве сестры, то в качестве жены представляли и женское божество, Фауну (Fauna).

В XVIII веке античность была в большой моде, и все знали греческую и римскую мифологию лучше собственной русской. В то время любили даже ученые труды озаглавливать мифологическими именами. В поэзии эти привычки сохранились даже в XIX веке, и Пушкин, например, постоянно называет зарю Авророй, а вечер Геспером. Поэтому и знаменитый шведский натуралист Линней озаглавил свое описание животного мира Швеции, написанное по-латыни (как обычно тогда писали научные сочинения, а это было в 1746 году), «Шведская фауна». Точно так же в начале XIX века в России говорили «русская муза» в смысле русская поэзия, «российская Мельпомена» вместо «русская трагедия» и т. д. Этот труд Линнея послужил образцом для ряда других, например, в 1791 году появилась «Европейская фауна». Так что скоро Фауна стало нарицательным, означая животный мир данной области в его видах и разновидностях. По аналогии с этим удобным термином для обозначения растительного мира взяли имя Флоры – римской Богини растительности. Флора (Flora) происходит от латинского слова flos, означающего цветок.

 

Слово раёк означает последние, верхние и самые дешевые места на галерее, верхнем ярусе театра. Эти места знамениты в истории русского театра, потому что их занимала всегда самая искренняя и непосредственная часть публики: учащиеся, рабочие, мелкий городской люд. Эту публику нередко упрекали в грубости и наивности восприятия, в готовности поддаться трескучей фразе или эффектному жесту. Действительно, в их отношении к артистам было много смешного. Известен, например, случай, когда какой-то обожатель трагической актрисы Семеновой, знаменитой в ту пору, когда был молод Пушкин, взволнованный положением героини, которой грозило сделаться жертвой обольстителя, не выдержал и, перегнувшись через барьер, заорал во все горло:

– Семениха, не поддавайся!

Но именно эта наивность и горячность давала актерам то главное в сценическом творчестве, что не способна была дать светская или присяжная театральная публика партера: живое взаимодействие с актером, когда зритель не только легко реагирует на воздействие, но и поддерживает с своей стороны подъем актерского темперамента.

К тому же эта публика была нередко и более передовая и более чуткая к дарованию, чем солидная часть зрителей, сидящих в партере. Так было, например, в отношении Коммисаржевской, которая держалась в Александрийском театре в значительной степени сочувствием молодежи, сразу угадавшей в ее таланте новую искренность и правду, которой не могло почувствовать старшее поколение зрителей и основное ядро актеров.

Раек представляет перевод немецкого слова парадиз (Paradies), заимствованного с французского, в котором оно означает буквально рай. В старину и у нас раек назывался парадиз. Не в насмешку ли так назван самый верхний ряд галерки, в виду положения его под самым потолком театра?

Нет. Это слово было только осмыслено таким образом. В действительности же значение раек оно получило совсем не от рая.

Парадиз – персидское слово, означавшее парк, в котором знатные персы имели обыкновение содержать павлинов, ланей и других птиц и животных для красоты или для охоты. Отсюда значение прекрасного сада, которое во французском языке получило смысл рай. Но это побочная, чисто книжная линия развития. Прямая же привела от значения сад к значению усаженного деревьями места, дворика, украшенного колоннами, церковной паперти, колоннады, служившей преддверием церкви, пристройки вроде балкона или галереи.

Таким образом, это слово стало термином архитектуры, как и галерея, и оба из специально церковного применения были перенесены в театр. Уже во французской форме оно было осмыслено как рай, и это осмысление способствовало возвышению этого слова, а также и самой вещи. У нас оно было затем переведено именно в этом осмыслении. Но след первоначального смысла паперть или пристройка еще угадывается в форме самого сооружения: раек, к которому ведут дополнительные ступени, сохранил за собой пристроечный, дополнительный характер.

 

Всем известно различие между римскими цифрами, такими, как I, II, III, и арабскими, например, 1, 2, 3, 4. Но вряд ли кто задумывается над значением этого различия. Между тем введение арабских цифр в свое время сделало эпоху.

Римские цифры кажутся более первоначальными, так как легко представить себе, что эти палочки происходят из зарубок, какие до сих пор делают неграмотные люди и народности, не знающие письменности. Но этот первоначальный характер присущ только первым трем знакам, точнее только обозначению единицы; все прочие, как и вся система счета, заимствованы римлянами от более древней восточной системы. Система эта не десятеричная, как арабская, а пятеричная, и состоит в том, что 5, 10, 50, 100, 500, 1000 и т. д. выражаются особыми знаками, а все прочие числа – повторением знака: единицы, десятки, сотни... Например, III – три, XII – двенадцать, XXXI – тридцать один, ССХХП – двести двадцать два, MDVI – тысяча пятьсот шесть. Благодаря пятеричному счету не было необходимости изображать, например, 6, 7, 8 шестью, семью и восемью единицами; вместо этого писали VI, VII, VIII, то есть V (пять) плюс I (один), II (два), III (три) Наряду с этим приемом сложения был еще и прием вычитания, например, IV (пять без одного) вместо IIII, IX (десять без одного) вместо VIIII; сорок изображалось как XL (пятьдесят без десятка) вместо ХХХХ, девяносто как ХС (сто без десятка) вместо LXXXX, девятьсот как СМ (тысяча без сотни) вместо DCCCC; это позволяло еще более упростить систему. В общем, это была неплохая система.

Для обозначения чисел до десяти применялось всего три различных знака, тогда как нам теперь нужно десять. Например, 1905 выражалось по-римски также четырьмя знаками: MCMV. Но понятно, что чем числа были больше, тем больше новых знаков требовалось, так что шестизначные, миллионные числа требовали уже 12 различных знаков для своего выражения. Кроме того, приходилось повторять основной знак столько раз, сколько единиц данной категории заключалось в числе. Таким образом римляне, чтобы передать наше 4687, должны были писать MMMMDCLXXXVII – 13 цифр вместо наших четырех. Понятно, что эта громоздкая система очень затрудняла счет.

Греческая цифровая система была немногим проще, потому что была чисто буквенной. Единицы означались первыми девятью буквами алфавита, десятки – вторыми девятью, сотни – третьими, тысяча – 28-й буквой и 10000 – 29-й буквой алфавита. Хорошо еще, что у них было так много букв! И то приходилось пользоваться условными дополнительными знаками для обозначения более высоких чисел. Нетрудно представить себе, как неудобно было производить даже простые арифметические действия с такой системой и какие преимущества представляет система «арабских» цифр, которыми мы теперь пользуемся.

Все дело было в том, чтобы сообразить, что для обозначения любого числа, как бы велико оно ни было, совершенно достаточно девяти первых знаков, выражающих единицы. Нужно только иметь способ различать порядковые категории их, то есть как-нибудь отмечать, означают ли они число единиц, десятков, сотен, тысяч или миллионов. Ведь ясно, что число 4687 можно было бы написать и по буквенной системе: Г тысяч, Е сотен. 3 десятков, Ж единиц, и даже просто ГЕЗЖ. Важно было, следовательно, установить определенный порядок в написании знаков, выражающих число, то есть чтобы тот же знак, в зависимости от места, которое он занимает в ряду, выражающем число, мог означать или число единиц, или число десятков, или сотен и т. д. Мы с детства знаем эту систему, и она нам кажется очень простой. Но построить ее было трудно. Для этого требовался большой ум и много труда. Понятия десяток, сотня, тысяча, казалось, требовали собственных отличительных знаков. И вообще числовой знак представлялся выражением определенного числа, действительной величины. А как же быть, если надо написать например число сто три или сто тридцать? Если изображать буквами, АВ будет значить только 13. Помогли здесь приемы механического счета.

Для сложения и вычитания удобно было писать единицы под единицами, десятки под десятками и т. д. Так возникла счетная доска, абак: абак – греческое слово, заимствованное с арабского, где оно значило буквально песок. Из этой счетной доски впоследствии создались конторские счеты. Первоначально это была доска с бортами, посыпанная песком; ее разделяли вертикальными чертами на графы для единиц, десятков, сотен и т. д., и в эти графы вписывали цифры посредством острой палочки. Позднее пользовались деревянной или каменной доской, разграфленной таким же образом, а счет производился посредством камешков: сколько в числе имелось единиц, десятков, сотен и тысяч, столько в каждой полосе клалось камешков. Камешек по-латыни зывался калькулус (calculus); от латинского слова, означающего камень, создано и название химического элемента кальция, составляющего основу известняка*. [*Оксфордский этимологический словарь прослеживает происхождение кальция от латинского calx (известь). (Прим. ред.)]. От подобного счета камешками происходит наше, заимствованное из латинского, слово калькуляция, означающее сложное исчисление, например, расценка товара из расчета себестоимости, накладных расходов, погашения основных затрат по оборудованию предприятия и т. д. Употребляли для этой же цели и костяшки, вследствие чего и шарики на счётах до сих пор сохранили название кости.

Происхождение наших счетов из подобной счетной доски понятно: вместо проведенной на ней черты – натянутая проволока, вместо отдельного набора камешков – 10 шариков, надетых на каждую проволоку, вместо доски – рамка. Прибор стал легче, проще и удобнее.

Применение подобной счетной доски вводило в сущности «арабскую» систему счета, так как благодаря последовательному расположению граф те же самые камешки служили для показания единиц, десятков, сотен и т. д. в данном числе. Но это еще не значило изобрести «арабскую» систему цифр. Для этого нужно было додуматься еще до одной идеи, которая не так-то легко приходит в голову. Необходимо было создать понятие нуль, составляющего самую душу этой системы.

Действительно, когда человек клал 4 камешка в графу тысяч, 2 в графу десятков и 5 в графу единиц, чтобы составить число 4025, то это было просто и ясно: каждый камешек означал наличие той или другой единицы стоимости, веса, количества, всегда это была какая-то реальная величина. Отсутствие сотен в числе 4025 показывалось отсутствием камешков в соответствующей графе, но это было именно отсутствие и только. Понятие нуль как отвлеченное отсутствие числовой величины в данном месте числового ряда требовало такого уровня мысли, который был достигнут далеко не сразу. И может быть, не случайность, что это понятие возникло не на Западе, а на Востоке, и именно в Индии, в которой отвлеченное мышление усиленно культивировалось и доходило до нелепости.

Нигде, кроме как в Индии, не находим мы такого увлечения огромными цифрами, такого числового воображения. Например, индусы насчитывали 68000 воплощений верховного божества, Брамы; сто миллионов божеств и 8400 биллионов их сыновей, три миллиарда разных богов. У них имелись названия для всех числовых величин в пределах колоссального числа, выражающегося единицей с двадцатью семью, а по другой системе, даже пятьюдесятью четырьмя нулями. В легенде о мудром Арджуме тоже задается вопрос, каков объем вселенной, вычисленный в мельчайших частицах, и ответ (сокращенный) гласит: одно зернышко мака равняется десяти тысячам мельчайших пылинок, одна верста равняется миллиону маковых зерен, одна сфера равняется ста биллионам верст, а вселенная равняется числу сфер, выражающемуся единицей и сорока нулями. С другой стороны, именно индийский ум создал понятие «небытия», которое играет важнейшую роль в буддийской философии.

Для обозначения этого отсутствия цифры данной категории индусы воспользовались знаком, которым они обозначали пропуск буквы и слова в тексте или имени в списке, как мы употребляем для этого «птичку», тире или крестик. Название этого знака по-индийски было буквально пустой.

От индусов вся эта система счета с девятью знаками, которые были, по-видимому, когда-то буквами, и знаком отсутствия числовой величины перешла к арабам, которые до того пользовались греческим буквенным счетом. Это произошло в конце VIII века, когда кабульский Раджа прислал с посольством к арабскому халифу Аль-Мансуру в Багдад среди прочих подарков индийскую рукопись, содержавшую основы арифметики. Книга была переведена по приказу Аль-Мансура на арабский язык, а затем переработана знаменитым арабским математиком Абу-Джафаром Магометом бен Муса аль-Хваризми (то есть Хивинским) около 820 г. Арабы до сих пор называют эту цифровую систему «индийской». В европейских языках она получила название алгорифм. Алгорифм – искаженное под влиянием алгебра и арифметика имя Аль-Хваризми, а самые цифры стали называть арабскими.

Сохранилось предание, что впервые арабские цифры попали в Европу в 807 году, когда в Аахен прибыло посольство знаменитого халифа Гарун-аль-Рашида к столь же знаменитому императору Франции, Германии и Италии – Карлу Великому. Но если даже это предание справедливо, это ознакомление с арабской системой счета осталось без применения. И только к концу XII века эта система завоевывает Европу и вытесняет римскую систему. Этим завоеванием Европа обязана уроженцу города Пизы в Италии, купцу Леонардо, отец которого был кем-то вроде торгового агента или консула в одном из портов Алжира, входившего в состав арабской империи. Молодой Леонардо был вызван туда отцом специально для обучения «удивительному искусству» арабской арифметики. Еще до этого, с середины XII века, новые идеи идут из Испании, которая до этого времени находилась под владычеством арабов. Город Толедо, отвоеванный у них в 1085 году, еще оставался очагом арабской образованности, и сюда едут учиться любознательные ученые из Англии и Италии. Но победу арабской науке дала книга Леонардо, написанная им по-латыни и изданная в Пизе в 1202 году под заглавием «Книга абака».

Понятие и знак отсутствия числовой величины, то есть нуль, арабы назвали цифр, что значит буквально пустой, – это перевод индийского термина. Леонардо называет его зефирум: это искажение объясняется влиянием латинского (заимствованного с греческого) слова зефир, означающего легкий теплый ветер. Отсюда французское зеро в том же значении нуль (у нас только для обозначения нулевого номера в игре в рулетку)*. [*Оксфордский этимологический словарь ведет происхождение zero непосредственно от арабского cifr, не упоминая промежуточное зефир. (Прим. ред.)]. Наряду с этим латинским термином возник и итальянский сифра, сифера в том же значении нуль, которое перешло и во все европейские языки.

Для обозначения числового знака цифры употреблялось прежнее латинское слово нумерус (numerus), означавшее вместе с тем и число и сохранившееся до сих пор во всех европейских языках в том же значении. Это наше номер.

Только гораздо позднее, в XV веке, итальянцы заменили арабское слово сифр (cifr) собственным словом нулла (nulla), что буквально никакая; это nulla от них заимствовали немцы, изменив его произношение в нуль (Null). Из Германии нуль перешел к нам. Введение этого нового термина освободило заимствованное с арабского слово сифр от значения ноль и позволило ему получить более широкое значение числового знака – цифры – вообще. Но это произошло не всюду. Французское шифр (chiffre) переменило значение вслед за итальянским, в Германии же циффер (Ziffer) удерживал значение нуль до XVII века, и еще Лютер, упрекая немецких епископов в беспрекословной покорности римской церкви, говорил, что они – цифры, то есть нули, перед папой. А английское сайфер (cipher) до сих пор упрямо сохраняет значение нуль.

В Россию это слово пришло двумя путями: прямым в форме цифра и в теперешнем смысле слова, и косвенным, через Германию, в форме цыфирь в значении знание цифр, арифметика. Отсюда назван Цыфиркиным учитель арифметики в «Недоросле» Фонвизина.

Ранее, в допетровскую эпоху, числа выражались буквами, как у греков. При этом, начиная с тысячи, уже не хватало букв, и такие числа означались буквами-единицами, снабженными дополнительными знаками. Тысяча обозначалась маленькой косой черточкой, пересеченной двумя еще меньшими и поставленной перед буквой-единицей; 10000 называлось тьмой и обозначалось кружком вокруг буквы; 100000 носило название легеон, – здесь кружок делался из черточек, лучиков; 10 миллионов именовалось вороном, и кружок был из крестиков. Дальше арифметическое воображение не шло, и даже имелось представление, что после этого имеется последнее число, больше которого не может быть. Оно называлось колодой. «Бесчисленная лежит колода, – заявлял старинный человек, – ей же больше несть числа, и человеку от Бога утаено: не возможно бо есть человеку тайну божию ведети».

Уже слова тысяча не было в древнеславянском языке, и это слово заимствовано из старонемецкого. Тьма не имеет ничего общего с темнотой, это только удачное осмысление. На самом деле это татарское слово туман, означающее тоже 10000, буквально собранное, объединенное. Легеон – латинское легион (legio), легионом был отряд в 6000 солдат. Увеличение числового значения произошло под влиянием евангельского образа. Евангелие сообщает, что однажды при исцелении бесноватого Христос потребовал, чтобы изгоняемый бес назвал свое имя. По суеверному представлению древних, это давало человеку власть над демоном, которого он мог отныне вызывать, когда захочет. «Мне имя – легион», был ответ*. [*См. Марка, гл. 5, ст. 9. (Прим. ред.)]. Отсюда значение множества, бесчисленного количества.

Позднее, когда стали применять цифровую азбуку для секретной переписки, ее назвали во всех языках тем же словом, которое означало цифру, и это название сохранилось за тайной азбукой и тогда, когда она перестала быть цифровой. В русском языке для этого заимствовано французское шифр (chiffre).

Наконец, то же слово шифр означало в дореволюционной России еще и золотой вензель, служивший знаком награды за успехи при окончании дворянских женских институтов.

 

Представьте себе круг, по разграфленным секторам которого бегают семь шариков разной величины и цвета, а поля обведены вращающимся ободом, разделенным на двенадцать частей. Получается нечто вроде рулетки. Рулетка – это приспособление для азартной игры и самая эта игра, которая основана на том, что по доске, разделенной на поля, снабженные номерами, пускается шарик. Остановка шарика в определенном поле означает выигрыш этого номера. Игрок, поставивший свои деньги на это поле, получает сумму, во много раз превышающую его ставку, а все поставившие на другие номера теряют свои ставки.

Вроде такой рулетки представляли себе люди в древности движение светил и созвездий по небесному своду. Тогда еще не знали, что земля и планеты движутся вокруг солнца, и что это круговращение земли и объясняет кажущееся вращение небесного свода. Но люди уже в глубокой древности подметили, что путь солнца и луны с каждым днем перемещается с запада на восток, возвращаясь к исходной точке – луна через 28 дней, солнце через год, в отличие от планет, путь которых не имеет такой правильности. Потому-то они и получили по-гречески название планеты: греческое planetes в буквальном переводе – скиталец. Древние люди заметили также, что годовое перемещение солнца проходит по полосе неба, которую можно разделить приблизительно на двенадцать отрезков, причем в каждом можно поместить одно созвездие. Таким образом солнце, луна и планеты проходят последовательно через этот круг созвездий. Получается действительно нечто похожее на рулетку. Семь шариков – это солнце, луна и пять известных в то время планет, двенадцать отрезков обода – это ряд созвездий, поле – небо.

Люди той эпохи представляли себе не только землю центром вселенной, но и человека целью мироздания. Величественный механизм неба казался им механизмом самой судьбы человеческой. Наблюдая, что смена времен года соответствует местоположению солнца в том или другом созвездии, связывая наступление периода дождей или засухи с наличием того или иного созвездия, они, по своему суеверию, невольно, а затем и сознательно (и даже с своей точки зрения логично) видели в этом небесном механизме механизм не только календаря природы, но и календаря истории и верили, что то или иное расположение светил знаменует не только наступление тех или иных явлений природы, но и наступление тех или иных событий в истории и даже в жизни отдельного лица. Этому способствовало, конечно, развитие астрономических знаний, благодаря которым люди научились вычислять более или менее точно расположение светил в любой момент прошлого и будущего. Им казалось, что они овладели механикой судьбы, механикой истории, позволяющей предугадывать и предсказывать событие или исход задуманного предприятия. Так возникло звездочетство, астрология: astrologia по-гречески буквально учение о звездах. Это «учение» было, разумеется, совершенно фантастическим. Оно не раз сыграло пагубную роль в истории и в судьбе отдельных лиц, которых оно вводило в заблуждение своими ложными предвещаниями. Подозрительные римские императоры, вечно боявшиеся заговоров в пользу другого претендента, обращались к звездочетам с заданием проследить по небесному календарю судьбу тех лиц, в которых они подозревали себе соперников, и нередко казнили тех, которым ответы этих предсказателей сулили успех, несмотря на казалось бы неопровержимое изречение, гласившее, что никто не в силах убить своего преемника. И наоборот, иногда популярный военачальник или правитель области, обнадеженный льстивым звездочетом, поднимал восстание или устраивал заговор и погибал. Но подобные случаи мало способствовали рассеянию этого суеверия. Хитрые звездочеты всегда умели объяснить такое не оправдавшееся предсказание ошибкой вычисления. Подобный случай, например, положен в основу трагедии Шиллера «Смерть Валленштейна».

Однако астрология была кое-чем и полезна. Повышенный интерес, который она возбуждала тогда, когда чистая любознательность вряд ли способна была побудить к изучению небесных явлений, способствовал развитию астрономических и математических знаний, которые постепенно устранили из изучения неба то самое суеверие, которое их породило. Любопытным наследием этой мнимой науки остался ряд слов, суеверное происхождение которых давно забыто. Это не удивительно. Слово, возникшее в качестве термина определенной области знания или деятельности, может впоследствии укорениться в другой или перейти к более общему значению. Ярким примером может служить слово революция, означавшее первоначально ту петлю или зигзаг, которую делает видимый, кажущийся путь планеты вследствие обращения земли и планеты вокруг солнца. Буквально революция значит по-латыни (revolutio) обратное развитие*. [*Оксфордский этимологический словарь и другие английские источники возводят revolution к латинскому глаголу геvolvere, что значит вращаться. (Прим. ред.)]. Казалось бы, нечто действительно «обратное» тому смыслу, который этому слову принадлежит теперь. Но это фактически попятное движение планеты было вместе с тем резким нарушением привычного движения, «переворотом», «возмущением». Ведь этим последним словом и переведено как астрономический термин слово революция в его первоначальном значении.

Предсказания астрологов основывались на вычислении расположения планет (включая солнце и луну) и созвездий и на истолковании его. Это исчисление производилось с целью установления момента наиболее благоприятного расположения планет, когда и следовало осуществить предприятие, чтобы иметь наилучший успех. Этот искомый момент назывался инициативой, буквально начинанием*. [*Initium по-латыни – начало. (Прим. ред.)]. Как же угадывался этот момент? Это было довольно сложное дело. Планеты разделялись на благоприятные, враждебные и безразличные, такое же деление устанавливалось для созвездий. Кроме того, сила планеты зависела от того, находится ли она в соответствующем ей созвездии, как бы у себя дома, или в чужом. Наконец, очень существенно было взаимное расположение планет. Круг созвездий был расчерчен четырьмя вписанными в него треугольниками, пересекавшиеся линии которых образовывали квадрат, так каждое созвездие соединялось с двумя другими по треугольнику и с третьим по квадрату. Это соединение называлось аспектом: aspectus по-латыни буквально взгляд. В настоящее время аспект означает отношение, в котором мы берем понятие или представление. В зависимости от того, в каком аспекте к данной планете находились другие, враждебные и благоприятные планеты, сила ее считалась повышенной или ослабленной. Это повышение силы называлось экзальтацией, по-латыни (exaltatio) буквально возвышением. Оно названо так потому, что планета считалась сильнейшей в час своего восхождения. Теперь экзальтацией называется повышенная возбужденность, взволнованность.

Общее расположение светил, обусловливающее исход предприятия, имело название констелляция: constellatio буквально по-латыни созвездность, созвездие. У нас теперь это слово означает обстановку, обусловливающую тот или иной исход предприятия или действия.

Таким образом инициатива, аспект, констелляция, экзальтация, ставшие теперь совершенно трезвыми и серьезными понятиями, оказываются возникшими из фантастического учения о влиянии звезд на судьбу человека и на историю и хранящими еще в своем буквальном значении печать породившего их суеверия.

Кстати сказать, и название болезни инфлюэнца возникло из того же круга суеверных представлений, так как эта болезнь приписывалась враждебному магическому влиянию, – influenza буквально по-итальянски влияние.

Как ни странно, влияние, оказывается, также заимствование: это перевод французского слова influence (влияние, воздействие), являющегося родным братом итальянского инфлюэнца. Слово влияние введено в русский язык Карамзиным в начале XIX столетия.

Известно, что буква х означает в алгебре неизвестное, подлежащее определению. Поэтому, когда немецкий физик Рентген открыл загадочные лучи, проникавшие сквозь непрозрачные предметы, он назвал их «икс-лучами».

Нас не удивляет, что х применяется в формулах с одним неизвестным, у для обозначения второго и z для обозначения третьего неизвестного: х, у, z – последние буквы всех западноевропейских алфавитов и их образца и родоначальника – латинского алфавита, так что эти буквы, естественно, могли употребляться в алгебре в этом значении в противоположность начальным буквами, прежде всего, а, в, с, обозначающим известные величины. Но в таком случае, казалось бы, нужно было начинать действительно с конца, то есть z должен быть знаком первого неизвестного, у – второго, х – третьего. Стоит ли об этом раздумывать? Разумеется, само по себе это пустяки. Но эта маленькая странность не просто случай, а имеет исторические причины.

Алгебре научили Европу арабы. Самое слово алгебра – арабское и означает восстановление (так арабские математики понимали построение уравнений). Конечно, это были только начала алгебры, они не шли дальше решения уравнений второй степени. Эти начатки алгебры вместе с употреблением цифр (которые потому и называются до сих пор арабскими) были переняты в Италии благодаря торговым сношениям итальянских купцов с Востоком – в начале XIII века. Решение же уравнений третьей степени открыл итальянский математик Феррео, профессор Болонского университета, в начале XVI века, и он долго держал свое открытие в секрете: таково было в то время отношение ученых к науке, как к секретам, которые даром не передаются. Феррео сообщил о своем открытии только любимому ученику Флоридо и то с тем условием, чтобы тот не пользовался этим секретом до его смерти.

Флоридо остался верен обещанию, которое он дал своему учителю, и только в 1535 году решил приобрести славу с помощью этого секрета. Он вызвал на состязание в Венеции пользовавшегося большой известностью в то время математика Тарталеа: каждый должен был задать сопернику три задачи, и Флоридо был заранее уверен в победе, предложив Тарталеа задачи, которые можно было решить только с помощью уравнений в третьей степени. Каково же было его смущение и отчаянье, когда Тарталеа задал ему задачи, которые поставили его самого в тупик! Тарталеа, оказалось, к этому времени сам додумался до правил решения уравнений не только третьей степени, но даже и четвертой.

Эта победа доставила Тарталеа большую славу. Кардан, имя которого сохранилось до сих пор в термине карданное соединение, известном всем велосипедистам и автомобилистам (в значении передача), долго тщетно умолял Тарталеа открыть ему эти секреты, и тот наконец согласился, но при условии, что Кардан поклянется на евангелии и даст честное слово дворянина, что он не разгласит этих знаний и запишет их только тайным шифром, чтобы даже после его смерти никто не мог их узнать. Кардан с готовностью дал требуемые клятвы, и Тарталеа вручил ему свою рукопись, в которой стихами (для лучшего запоминания) изложены были правила решения уравнений – самих доказательств Тарталеа не дал Кардану, а, может быть, он и сам не знал их. Однако Кардан вывел эти доказательства и, несмотря на свои клятвы, опубликовал в 1545 году свои открытия, признавая первенство Тарталеа.

Вскоре после этого француз Виета ввел впервые буквенные обозначения для алгебраических величин, причем неизвестные означались гласными а, е, i, о, u, а известные – согласными b, с, d, f и т. д.

Знаменитый французский философ и математик Декарт (XVII в.), создатель аналитической геометрии, пользуется для обозначения алгебраических неизвестных уже буквами х, у, z, опять под влиянием арабской математики, процветавшей в Испании в эпоху владычества мавров. Мавританские ученые с X века называли неизвестное словом шай, или шей, обозначающим по-арабски нечто, и употребляли в качестве алгебраического знака для его выражения первоначально букву арабского письма, произносившуюся ш. Но после завоевания мавританской Гренады испанцами в XV веке арабская культура быстро теряет свою самостоятельность и обособленность, и мавританские и испанские математики, пользуясь уже испанским (общеевропейским) алфавитом, заменили этот арабский знак собственной буквой, имевшей также произношение ш. Этой буквой и был х (впоследствии испанцы стали произносить эту букву как русское х, поэтому имя Дон-Кихота французы, узнавшие его раньше, произносят Дон-Кишот, как и у нас в старину, следуя французскому произношению, называли этого героя). Этим же объясняется то обстоятельство, что часто упоминаемое в английских романах шерри и испанский херес являются одним и тем же вином*. [*Английское sherry заимствовано в XVI веке от испанского vino de Xerez – по названию города Херес; современное написание этого названия – Jerez. (Прим. ред.)].

Знак х, перенятый у испанцев, а также у и z получили общеевропейское значение благодаря знаменитой «Геометрии» Декарта (1637 г.), а вместе с этим и названия этих букв – икс, игрек, зед. И если бы не маленькая странность в порядке обозначения неизвестных, никому бы и в голову не пришло, что введение этих букв для алгебраических целей – свидетельство арабского заимствования.

В романе Тургенева «Отцы и дети» Аркадий Кирсанов так спрашивает:

«–Что такое Базаров? Он нигилист.

–Как? – спросил Николай Петрович.

А Павел Петрович поднял на воздух нож с куском масла на конце лезвия и остался неподвижен.

–Он нигилист, – повторил Аркадий.

–Нигилист? – проговорил Николай Петрович. – Это от латинского нигиль, ничего, сколько я могу судить. Стало быть это слово означает человека, который... который ничего не признает?

–Скажи: который ничего не уважает, – подхватил Павел Петрович и снова принялся за масло.

–Который ко всему относится с критической точки зрения, – заметил Аркадий.

–А это не все равно? – спросил Павел Петрович.

–Нет, не все равно. Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип.

–И что ж, это хорошо? – перебил его Павел Петрович.

–Смотря как кому, дядюшка. Иному от этого хорошо, а иному очень дурно.

–Вот как! Ну это, я вижу, не по нашей части. Мы, люди старого века, мы полагаем, что без принципов, принятых, как ты говоришь, на веру, шагу ступить, дохнуть нельзя. Посмотрим, как вы будете существовать в пустоте, в безвоздушном пространстве».

Роман Тургенева создал слову нигилист огромную популярность. «Из всего, что есть в романе Тургенева, слово нигилизм имело самый громадный успех, – высказывалась критика того времени. – Оно было принято беспрекословно и противниками и приверженцами того течения, которое им обозначается. Теперь это слово повторяется в печати ежедневно нескончаемое число раз».

«Нигилизм был своего рода откровением», подтверждает и Салтыков.

Тургенев считал себя, по-видимому, изобретателем этого слова.

«Когда я вернулся в Петербург (из-за границы), – рассказывал он впоследствии, – слово нигилист уже было подхвачено тысячами голосов, и первое восклицание, вырвавшееся из уст первого знакомого, встреченного мною на Невском, было:

– Посмотрите, что ваши нигилисты делают! (В это время только что сгорел Апраксин рынок, подожженный, по слухам, с политическими целями).

Выпущенным мною словом нигилист воспользовались тогда многие, которые ждали только случая, предлога, чтобы остановить движение, овладевшее русским обществом. Не в виде укоризны, не с целью оскорбления было употреблено мною это слово, но как точное и уместное выражение проявившегося исторического факта. Оно было превращено в орудие доноса, почти в клеймо позора. Несколько печальных событий, совершившихся в ту эпоху (имеются в виду политические покушения и убийства), дали еще более пищи нарождавшимся подозрениям и как бы подтверждали распространенные опасения (приближения революции), оправдали старания и хлопоты наших “спасителей отечества”. Общественное мнение, столь неопределенное еще у нас, хлынуло обратной волной. Но на мое имя легла тень (упреки в доносительстве)».

Лишь немногие знали в то время, что слово нигилист существовало до Тургенева. Слово слилось с типом, впервые воплощенным в образе Базарова, и хорошо передавало отношение общества к новым людям шестидесятых годов, материалистам. «Отцы», подобные Кирсановым, создали популярность этому названию, которое распространилось и на Западе в качестве немногих заимствований из русского. Романы Тургенева переводились на все европейские языки.

«В чем нигилизм состоит? – спрашивает генерал Утробин в «Благонамеренных речах» Салтыкова. – В отвержении промысла Божия и пользы, предержащими властями приносимой, в непочтении, неуважении, разрушении и неповиновении».

С другой стороны, и левая интеллигенция отрекалась от этого выражения, считая его осмеянным и дискредитированным в образе Базарова. Это слышится в стихах Некрасова («Газетная»):

Что ты бесишься? Что чудачишь? В нигилисты ты что ли вступил? – Нигилист – это глупое слово, – Говорит, – но когда ты под ним Разумел человека прямого, Кто не любит живиться чужим, Кто работает, истины ищет, Не без пользы старается жить, Прямо в нос негодяя освищет, А при случае рад и побить, – Так, пожалуй, зови нигилистом!

Но нигилизм имеет историю и до Тургенева. Уже средневековое Богословие обозначало этим словом учение, отрицавшее вочеловечение Христа, но это слово затерялось в узких церковных кругах, тем более что означало ересь, сурово задушенную.

В конце XVIII века, в эпоху французской революции, это слово опять возникает – первоначально для того, чтобы обозначить безразличие к вопросам религии, а затем и в смысле неверия ни во что. Одновременно развивается и другое значение: нигилист означает никчемного человека, человека, у которого ничего не осталось, которому нечего терять и который поэтому оказывается «революционером поневоле».

Несколько позднее нигилизм становится философским понятием у немецкого философа-идеалиста Якоби, означая у него крайнего идеалиста, отрицающего существование внешнего мира как реальности; реальны, дескать, только восприятия сознания; предметы – это только наши представления. При этом иногда это понятие прямо противопоставляется материализму; нигилизм не признает ничего, кроме идеи духа.

В русском языке нигилист появляется в двадцатых годах XIX столетия, продолжая французский смысл этого слова, но с переходом от политического смысла к культурному. Нигилист – это человек, который не имеет никакой основы (философской, моральной), никаких идеалов в искусстве и жизни. В этом смысле, от которого недалеко до ничтожества, употребляет это слово в «Вестнике Европы» (1829 г.) критик Надеждин в выражении «сонмище нигилистов», направленном против Пушкина и его литературных друзей, позицию которых он считал оторванной от жизни, чисто эстетической, хотя уже тогда это выражение Надеждина было понято как упрек в материализме. В таком же смысле отсутствия идей и отказа от идеализма употребляет это слово и Белинский. А несколько позднее нигилизм означает отсутствие собственного, определенного взгляда на вещи.

Таким образом, слово нигилизм или нигилист возникало заново и без связи с предыдущим по крайней мере три, если не четыре раза. И хотя оно всегда подразумевало отрицание, это отрицание получало даже прямо противоположный смысл, являясь то идеалистическим, то материалистическим.