Западная Европа и Америка: Новое и Новейшее время

Вступительная статья

III. ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА И АМЕРИКА: НОВОЕ И НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ

 У человечества есть привычка считать новой ту эпоху, что начинается с гранди­озных исторических катаклизмов. XVII век открывается первой победоносной буржуазной революцией - голландской. Крошечная страна, только - только осво­бодившись от испанского владычества, становится - правда, не очень надол­го - одной из великих держав тогдаш­него мира. Вот наглядный плодотворный результат буржуазного развития - и большая часть Европы стремится после­довать столь явственно поданному при­меру. Любопытно, что в XVII веке наиболее влиятельных философов да­ют миру как раз три наиболее далеко ушедшие по пути капитализма стра­ны - Англия, Голландия, Франция; очередь Германии подходит, но доволь­но медленно, черед .Италии, кажется, на время миновал. К. философии любви это, во всяком случае, относится в пол­ной мере...

В первом разделе книги были пред­ставлены одиннадцать философов ан­тичной древности, времени, занимающе­го что - то около тысячи лет. Во втором - авторов даже меньше, хотя между нача­лом средневековья и концом Возрожде­ния лежит опять - таки приблизительно тысяча лет. А вот в третьем разделе, хоть охватывает он всего - то четыре века, вы встретитесь с текстами трех с лишним десятков философов, и без труда можно было бы намного увеличить это число (более того, уверен: это очень стоило бы сделать).

Причиной является, разумеется, не только то обстоятельство, что в послед­ние столетия на земле живет больше людей, чем прежде, и они становятся об­разованнее, а значит, среди них филосо­фы теперь встречаются чаще. В конце концов, маленькая Греция древности блещет столькими именами, что дело, на­верное, не в том, сколько человек живет на одном квадратном километре, как и не в том, сколько таких плотно заселенных квадратных километров налицо и на какой доле их стоят университетские зда­ния.

Стоит, однако, вспомнить, что лишь очень небольшая часть созданного древ­негреческими мудрецами прорвалась к нам через барьер времени с его много­численными ловушками, и даже иных величайших из великих, как Эмпедокл или Демокрит, мы знаем фактически только по цитатам, которые приводили в своих сочинениях другие авторы.

Сходная судьба постигла сочинения и многих средневековых философов. Но для нашего сборника печальнее, пожа­луй, другое: сам язык философских сочи­нений средневековья усложнен, уснащен символами, в большинстве эти сочи­нения проникнуты изощренными бого­словскими рассуждениями и немного­численные тексты о любви написаны не­редко так, что оказываются доступны только цепкому глазу вооруженного нужными знаниями специалиста, а не широкому читателю. Даже Священное писание мирянину - католику в течение столетий во многих странах не рекомен­довалось, а то и прямо запрещалось читать «во избежание соблазна», чтение же философских трудов тем более почи­талось делом «профессионалов», и фи­лософы адресовались прежде всего к своим коллегам да священнослужи­телям.

Семнадцатый же и восемнадцатый ве­ка в Европе именуют часто эпохой Прос­вещения. Аудитория философов резко расширяется. Заметьте - именно на ру­беже XVII века появляется и литера­тура привычного для нас сегодня типа. Шекспир, Мольер, Сервантес - писате­ли, и нынче понятные без обширных комментариев, писатели, обращающие­ся к нам, как современники. То же мож­но, пожалуй, сказать о философах, представленных в этом разделе. Сложно порою они писали, но в этом отношении им не уступают многие мыслители XX столетия, однако и тут и там - это уже, так сказать, «наши сложности» - историческая дистанция мешает воспри­ятию философских сочинений много меньше, чем в случае со средневековьем и даже Возрождением. А как же гречес­кие мудрецы, с их высокой ясностью? Но ведь Греция во всех областях оста­вила нам образцы, на которые мы до сих пор равняемся, и, кстати, многое в древ­негреческих сочинениях мы понимаем потому, что писатели и философы ново­го времени немало занимались прибли­жением и разъяснением той древней мудрости.

Более того. У многих философов ново­го времени есть своеобразные «аналоги» в Древнем мире. Гегель, как представля­ется, стал Гераклитом XIX века, Спи­ноза строгими логическими построени­ями напоминает Аристотеля. Руссо повторяет иные положения Диогена, а Кант не раз заставляет оглянуться на Платона.

Если же обратиться прямо к теме сборника, то отношение Фрэнсиса Бэко­на к любви, право же, сходно со взгля­дами на нее Лукреция и Сенеки: опас­ная, мол, это штука и надо быть с лю­бовью поосторожнее. А Паскаль форму­лирует еще жестче: «...причина любви «неведомо что», а следствия ее ужасны».

Но в XVII же веке появляется пле­яда философов, чьи взгляды на любовь ближе к позиции Плутарха. Так, здравый смысл - судья любви в сочинениях та­ких разных мыслителей, как - француз­ские писатели - моралисты (Ларошфуко, Лабрюйер, Шамфор, Вовенарг), как Юм, Ламетри, Монтескье.

Они исследуют, как связаны обсто­ятельства жизни с характерами и чувст­вами людей, объясняют особенности любви и семейной жизни конкретными условиями человеческого существова­ния. «Моралисты» - те в большинстве случаев исследуют детали человеческого поведения, в которых проявляется лю­бовь, исследуют не только как филосо­фы, но и как писатели - сатирики. Тот же подход демонстрирует в своих «Запис­ных книжках» Гельвеции.

А вот Гоббс, Гердер и Кант, Гегель и Фихте осмысливают половое влечение глубже и шире, выходят за пределы соб­ственно психологических наблюдений, стремятся увязать любовь не только с конкретными обстоятельствами жизни (пусть даже не одними лишь социальны­ми, но и географическими, как это делал, например, Монтескье), но с тем, как устроен человек, с организацией общества в целом, более того - с системой мира (как тут опять не вспомнить Платона). Хороший пример такого подхода - це­ликом напечатанная в сборнике статья Вильгельма фон Гумбольдта. По его мне­нию, «свое высокое назначение» оба по­ла «оправдывают тогда, когда их дея­тельность гармонично сливается, а сер­дечная склонность, приближающая их друг к другу, называется любовью». По Канту, цель природы - облагородить мужчину и сделать прекрасной женщи­ну. Этого можно достигнуть только че­рез влечение одного пола к другому.

Если французские моралисты более критичны, чем конструктивны (Шамфор: «Удачен лишь разумный брак, увлекате­лен лишь безрассудный - любой другой построен на жизненном расчете»), то Кант, Гегель, Фихте строят своего рода «программу» для влюбленных, обос­новывают то, какую роль не только может, но и должна играть любовь в жизни.

Для Фихте брачный союз - единст­венный способ облагородить человека, причем брак для него невозможен и не­мыслим без любви. Как, впрочем, и лю­бовь без брака. Остроумец и не слишком праведный христианин Лихтенберг так­же настаивает на необходимости и вы­сочайшей ценности брака, как суровый, богобоязненный Фихте; а убежденный материалист, более того, воинствующий атеист Фейербах с той же убежден­ностью, что его верующие коллеги, утвер­ждает, что «муж и жена, только соеди­нившись, представляют собой род, то есть совершенного человека». Любовь же есть «само ощущение рода, вопло­щенное в половом различии». Личность, по мнению Фейербаха, недостаточна, несовершенна, слаба, беспомощна, а любовь сильна, совершенна, удовлетво­ренна, спокойна, самодовольна, беско­нечна - «так как в любви самоощуще­ние индивидуальности обращается в са­моощущение совершенства рода». Вот каким способом объясняет Фейербах ощущения, знакомые каждому челове­ку, хоть недолго любившему взаимно.

Французы XVII - XVIII веков, изощ­ренно исследуя психологические тон­кости любовных отношений, даже подчеркивая различия в мужских и женских характерах, по существу утвер­ждали равенство полов и равное право обеих сторон на любовь. Разумеется, не все - в суждениях язвительного Мон­тескье женщине отведена, как вы уви­дите, пассивная роль, и Ламетри интересует прежде всего любовь муж­чины, женщина выступает у него лишь как пассивный объект. Не может еще во всем уравнять мужчину и жен­щину даже Руссо - но в любви он их уравнивает. За границами прекрас­ной Франции дело быстро заходит еще дальше. В теоремах и корролариях ни­дерландского философа Спинозы, как правило, человек может пониматься как определение, общее для мужчины и жен­щины. Юм и Гоббс в Англии тоже дума­ют о любви как праве не одного лишь мужчины.

Ох, можете назвать автора введения вульгарным материалистом, но как не вспомнить, что в Англии той поры и эко­номические права женщин защищены были гораздо лучше, чем во Франции. Увы, экономические условия частенько предъявляют любящим свои претензии и ставят условия; политическая же экономия эпохи так или иначе оказы­вает свое влияние и на философию любви...

Вслед за классиками XVII - XIX ве­ков появляются на страницах книги не­которые мыслители XX столетия. Очень разные по подходу к жизни и литератур­ному стилю, идеологии - да чему угод­но, все они объединены человечностью и терпимостью и высоким уважением к любви.

Вряд ли имеет смысл представлять в этом введении всех философов, с текста­ми которых вы встретитесь в разделе. Короткие справки о них, как и прежде, можно найти в примечаниях.

Что же объединяет этих столь разных мыслителей, кроме чистых хронологии и географии? В наследии мыслителей раз­ных столетий для нас всего важнее то содержание, которое можно назвать общечеловески ценным, гуманистическим. Любовь как жажду целостности (хотя не только) и утверждают в своем твор­честве большинство философов XVII - XX веков; не повторяя буквально в сво­их аргументах ни древних, ни друг друга, они находят в ней все новые и новые черты, исследуют оттенки высокой человеческой страсти, одни - скорее углубляясь в частности, другие - обобщая.

Все это нам нужно и сегодня.