Ралф Уолдо Эмерсон

Ралф Уолдо Эмерсон (1803 - 1882) - американский философ, поэт и эссеист. «Опыты» - первая часть этой книги эссе, в том числе и «Любовь», была опубликована в 1841 г.

РАЛФ ЭМЕРСОН

Из книги «Опыты»

ЛЮБОВЬ

Я, словно алмаз лучистый,

Таил в себе пламень чистый.

Коран

 У каждого движения души - бесконечное множество превращений; всякая ее радость приносит плод - новое желание. Природа, безграничная, щедрая, вещая, в первом проявлении сердечной склонности уже угадывает ту жажду добра, во всеобъемлющем пламени которой исчезнут все личные пристрастия. Истоки же этого блаженства - в сокровенной нежной привязанности одного существа к другому, которая озаряет нашу жизнь, которая, как некое божественное вдохновение и исступление, овладевает человеком и вершит переворот в его душе и теле; роднит его с ближними, вводит в круг домашних и общественных забот, дарует новое понимание природы, наделяет волшебной силой все его чувства, будит воображение, обогащает характер чертами героическими и возвышенными, учреждает супружество и ведет к вечному продолжению человеческого рода.

Казалось бы, вести правдивый рассказ о чувстве любви, самой природой связанном с высшим накалом страсти, чтобы каждый юноша и каждая девушка нашли в нем свои трепетные переживания, способен лишь тот, кто сам еще достаточно молод. Сладостным грезам юности чужды раздумья более зрелой поры, их пышное цветение не выносит леденящего дыхания старости и педантизма. А посему я сознаю, что несущие службу при Дворе и в Парламенте Любви упрекнут меня в излишней сухости и суровости. Но пред лицом столь грозного суда я хочу призвать в свидетели старейших. Ибо нельзя забывать, что страсть, о которой мы повествуем, зарождаясь в юности, не покидает своих подданных и в преклонном возрасте или, точнее, не позволяет возрасту совладать с ними и дарует верному ей старцу не меньше, чем нежной девушке, хотя и в ином, более возвышенном смысле. Пламя, первые язычки которого занимаются в тайном уголке чьего - то сердца, принявшего блуждающую искру, посланную другим сердцем, разгорается и разрастается и вот уже согревает и озаряет сонмы мужчин и женщин, всеобъемлющую душу, наполняя весь мир, всю природу щедрым сиянием. Поэтому не важно, в двадцать, в тридцать или в восемьдесят лет возьмемся мы за описание этого чувства. Тот, кто изобразит его в пору зарождения, не охватит грядущего, тот же, кто изобразит его на закате дней, упустит то, что миновало. Остается только надеяться, что усердие и Музы помогут нам прозреть глубины бытия и извлечь истину, вечно юную и прекрасную, самое существо ее, которое в равной степени привлечет к себе всех.

Самое главное - избежать слишком строгого и утомительного следования фактам и показать это чувство, каким оно предстает в упованиях наших, а не в ушедшей жизни. Ибо каждый считает, что жизнь его искалечена и загублена, поскольку жизнь человека всегда не такова, какой видится ему в мечтах. Каждый находит в своем прошлом некий изъян, в то время как прошлое других представляется ясным и безоблачным. Стоит только нам вспомнить те сладостные отношения, которые придают очарование нашей жизни, которые истинно просвещают и наставляют, мы трепещем и стонем. Увы! Не знаю почему, но в зрелые годы горечь сожалений, витающих вокруг каждого дорогого имени, отравляет воспоминания о расцветающем счастье. Для разума все сущее прекрасно, ибо оно истинно. Но все пережитое - печально. Обстоятельства нашей жизни грустны, идея же красива и благородна. В реальном мире - мрачном царстве времени и пространства - обитают смятенье, горе и страх. Лишь мысли, лишь мечте ведом бессмертный восторг, эта высшая радость, о которой поют Музы. Но имена людей, их лица и привязанности, настоящие и минувшие, овеяны грустью.

Властное требование природы сказывается в том предпочтении, которое мы в наших беседах отдаем теме любовных отношений. Что прежде всего мы желаем знать о всяком великом человеке, как не историю его чувств? Какие книги пользуются самым большим спросом в общественных библиотеках? Как воспламеняет нас изображение вымышленных страстей, если в нем есть хоть малая толика правды и жизни! Что еще в мирской суете привлекает нас так, как выражение взаимной склонности двух существ? Возможно, мы никогда не видели их ранее и никогда не встретим в будущем. Но мы заметили брошенный украдкой взгляд, глубокое волнение, и мы более не чужие. Мы понимаем их и принимаем живейшее участие в этой романтической истории. Все человечество любит влюбленного. Нет в природе ничего трогательней первых проявлений заботы и внимания. Натуры грубые и неотесанные учатся обхождению вежливому и учтивому. Деревенский шалопай задирает девчонок у ворот школы, но вот он стрелой летит к двери, туда, где некое прелестное дитя собирает в сумку свои вещи; он помогает ей укладывать книги, и в эту минуту она словно бы бесконечно удаляется от него, превращаясь в святыню. В толпе сверстниц он носится сломя голову, но одна для него неприкосновенна; так два маленьких человека, которые только что стояли рядом, преисполнились уважения друг к другу. И разве можно не умиляться хитрыми и в то же время бесхитростными уловками сельских школьниц, что идут в лавку купить моток шелка или листочек бумаги и там полчаса болтают о том о сем с круглолицым добродушным посыльным. В деревне они наслаждаются полным равенством, блаженным для любви, и женская природа, счастливая, любящая, без всякого кокетства изливается в милой болтовне. Даже если девушка не слишком хороша собой, ей всегда удается установить с этим славным малым самые добрые, самые доверительные отношения; они воркуют о всякой всячине, об Эдгаре, о Джонасе, и об Эльмире, и о том, кто зван на вечеринку, кто танцевал в школе танцев, когда откроется школа пения, и о прочих пустяках. Когда же приходит время выбирать жену, парень уже твердо и безошибочно знает, где найдет ту, что станет ему доброй и верной подругой, и не обманется, как это свойственно, сетует Мильтон, мужам ученым и гениальным.

Однажды мне указали на то, что мои публичные выступления настолько проникнуты благоговением перед разумом, что простые человеческие отношения я оставляю в небрежении, и, вспоминая этот упрек сегодня, я содрогаюсь. Ибо человек - это обитель любви, и даже самый холодный философ, перебирая в уме все то, чем юная душа, странствующая во вселенной, обязана всемогущей любви, испытывает немалое искушение отказаться от умаления роли человеческих влечений как противного природе. Пусть божественный восторг даруется небом лишь юным, пусть та красота, что не поддается ни описаниям, ни сравнениям, что сводит нас с ума, не слишком часто встречается после тридцати лет, все же воспоминания о них переживают все прочие воспоминания и венчают цветами чело старца. Но вот странная особенность - многие, перелистывая книгу своей жизни, обнаружат, что нет в ней страниц прекраснее тех, которые хранят волнующую память о событиях самых обыденных и незначительных, но по прихоти любви исполненных такого глубокого обаяния, какого не таит в себе даже сама любовь. Блуждающий луч памяти выхватывает из прошлого несколько мгновений, не заключавших в себе ничего чарующего, оставляя в тени те чары, что спасли их от забвения. Но будь все пережитое нами, до последних мелочей, таким, каким ему надлежит быть, вечно звучал бы в каждом из нас отголосок той стихии, что некогда бушевала в уме и сердце, преображая все сущее; животворя музыку, поэзию и живопись; озаряя лик природы ослепительным сиянием; полня день и ночь нескончаемыми чудесами; когда сердце бешено колотится при едином звуке любимого голоса, а в тайниках души находится место каждому пустяку, связанному с дорогим нам существом; когда мы все зрение, если она рядом, и все - память, если она далеко; когда юноша готов вечно бродить под окнами любимой и часами созерцать ее перчатку или вуаль, ленту или колеса ее экипажа; когда не находится для него уголка достаточно тихого и уединенного, ибо в новых мыслях своих он наслаждается обществом и беседой куда более приятными, чем может подарить ему пусть даже самый близкий и преданный друг; и все это потому, что облик, поступки и речи любимых писаны не водяными красками, подобно другим образам, но, по словам Плутарха, «красками огненными» и не оставляют нас даже в ночи:

 Ты обрела в душе его приют,

В нем сердце нежное твое и дивный взор

живут[1].

 И в полдень и на закате нашей жизни мы все так же трепещем, вспоминая те дни, когда блаженство, не пронизанное сладкой болью и мукой, не было блаженством, ибо тот постиг тайну нежной страсти, кто сказал:

 Все радости не стоят мук любви, -

 когда не хватало дня и волнующие образы оживали в ночном мраке, когда всю ночь в голове теснились благородные замыслы и лунный свет лишал покоя, когда звезды казались буквами, цветы - тайными знаками и воздух струился песней; когда все обязанности превращались в тяжкое бремя, а люди, снующие по улицам, - в мелькающие картинки.

Страсть заново творит окружающий юношу мир. Теперь все сущее полно для него жизни и значения. Природа проникнута мыслью. Каждая птичка в ветвях дерева поет для его души, для его сердца. И он почти понимает ее язык. Облака обращают к нему свои лица. Деревья в лесу, колышимая ветерком трава, цветы, что поднимают над ней свои головки, обладают разумом; и он почти боится доверить им секрет, который, как ему кажется, они так хотят выведать. И все же природа одаривает покоем и сочувствием. Эта зеленая пустынь милее ему, чем люди.

 В чаще, где родник студеный,

Укрывается влюбленный,

Бдит, когда под мирным кровом

Не спится лишь мышам и совам.

Случайный шорох, дальний звон -

Вот звуки, что приемлет он[2].

 Посмотрим же, что творится с этим прекрасным безумцем в лесу! Он вбирает в себя дивные звуки и образы; он как бы вырастает, становясь вдвое сильнее; он разговаривает с самим собой; он обращается к траве, к деревьям; он чувствует, как по его жилам бежит кровь фиалок, клевера, лилий; он шлет привет ручейку, что журчит у его ног.

Душевный пыл, открывший ему красоту природы, посвящает его в тайны музыки и поэзии. Часто случается, что люди, не имеющие способности к сочинительству, вдохновленные страстью, создают хорошие стихи.

Столь же глубоко страсть влияет на все его существо. Она воспитывает чувства, делая грубого нежным, трусливого храбрым. В самого жалкого и ничтожного она вселяет такую силу и мужество, что он готов вызвать на бой весь мир, только бы снискать расположение любимой. Принося его в дар другому, страсть прежде всего приносит его в дар ему самому. Он - новый человек, с новым восприятием мира, с новыми, более высокими стремлениями, с торжественной строгостью нрава и помыслов. Он более не принадлежит к семье или к обществу. Он - самостоятельная сущность, он - личность, он - душа.

Давайте же попытаемся постичь природу той силы, что имеет такую власть над юностью. Красота, явление которой человеку мы сейчас славим, всегда желанная, как солнце, где бы она ни сияла, всем несущая радость созерцания и преображения, сама себе довлеет. Воображение юноши никогда не рисует любимую бедной и одинокой. Подобно цветущему дереву, нежная, едва распустившаяся, упоительная прелесть создает вокруг себя целый мир;, вот почему в искусстве Красота всегда предстает нам в окружении Граций и Амуров. Ее существование обогащает вселенную. Хотя она приковывает взор юноши лишь к предмету его страсти, как единственно достойному внимания и почитания, она и вознаграждает его, постепенно раскрывая свою всеобъемлющую, великую, космическую сущность, так что девушка становится олицетворением всего, что есть в мире прекрасного и добродетельного. Поэтому влюбленный никогда не находит в своей госпоже сходства с родными или знакомыми. Его друзья считают, что она похожа на мать, или на сестер, или на других родственников. Влюбленный же может сравнить ее лишь с летним вечером или сияющим утром, с радугой или пением птиц.

Древние называли красоту цветущей добродетелью. Можем ли мы объяснить, чем завораживает нас то или иное лицо, тот или иной предмет? Мы умиляемся и ликуем, но нам неведом источник этого восхитительного чувства, этого изливающегося на нас света. Не во внешних чертах нужно искать его, ибо не они влекут воображение. И не в известных, давно увековеченных отношениях любви и дружбы, но, как мне кажется, в совсем иной, недосягаемой сфере, в отношениях такой несказанной нежности и сладости, о которых нашептывают и гадают розы и фиалки. Красота непостижима. Подобно опаловому блеску на шее голубя, она расплывается и тает. Таково свойство всего возвышенного: переливаясь радугой, оно ускользает при всякой попытке поймать его и удержать. Что же иное имел в виду Жан Поль Рихтер[3], когда воззвал к музыке: «Прочь! Прочь! Ты мне вещаешь о том, чего во всей моей бесконечной жизни я не обрел и не обрету». Ту же текучесть мы наблюдаем в каждом творении пластического искусства. Статуя прекрасна, когда она необъяснима, когда подлинная сущность ее - не в совершенстве линий и пропорций, но в вечной устремленности, открывающейся лишь живому воображению. Бог или герой, изваянный скульптором, всегда устремлен от того, что доступно чувствам, к тому, что недоступно. Тогда он живет в камне. Все сказанное в равной мере относится к живописи. Да и в поэзии нас влечет совсем не то, что баюкает и успокаивает, но то, что, зажигая и вдохновляя, зовет к недостижимому. В связи с этим Лэндор[4] вопрошает: «Разве не говорит это о существовании более совершенной формы сознания и бытия».

Так же и в человеке красота лишь тогда пленяет, лишь тогда это истинная красота, когда она беспредельна; когда она превращается в рассказ без конца; когда она сулит видения и мечты, но не земное удовлетворение; когда созерцающий проникается сознанием собственной ничтожности; когда он чувствует, что не может притязать на нее, пусть он сам Цезарь; он не может притязать на нее более, чем на небесную высь или пламя заката.

Отсюда и пошло высказывание: «Если я люблю тебя, что это значит для тебя?» Мы задаем этот вопрос, ибо ощущаем, что любим в любимой не то, что в ее власти, но нечто высшее. Не ее, но ее сияние. То, чего она в себе не знает и никогда не узнает.

Все это сливается с той высокой философией Красоты, в которой находили усладу древние; ибо они говорили, что человеческая душа, облекшись плотью, мечется в поисках утраченного ею мира, но, ослепленная блеском земного светила, уже не различает ничего, кроме окружающих ее предметов, представляющих собой лишь тени реальных вещей. Поэтому божество посылает душе лучезарную юность как напоминание о небесной чистоте и благости; юноша, видя прекрасную девушку, тянется к ней и находит высшее счастье в созерцании ее лица, ее движений, ее души, ибо он приближается к тому, что лежит в основе красоты, к источнику красоты.

Если же душа, закосневшая в постоянном общении с материальным, ищет удовлетворения в плоти, она пожинает лишь горе: плоть не может даровать того, что обещает красота. Но если, следуя за грезами и видениями, пробужденными красотой, душа с любовью устремляется через внешнее обличье к внутреннему и ловит каждое слово, каждый жест обожаемого существа, тогда она проникает в истинный храм красоты, и любовь вспыхивает с новой силой; эта любовь, затмевая низменные влечения, подобно тому как солнце затмевает огонь в очаге, очищает и возвышает. Соприкасаясь с тем, что по природе своей возвышенно, великодушно, смиренно и справедливо, влюбленный учится больше любить эти качества и глубже их понимать. Постепенно он начинает любить их не только в одном существе, но во всех; таким образом, одна прекрасная душа - это лишь дверь, ведущая в царство праведных чистых душ. Все яснее он различает в красоте своей избранницы мельчайшее пятнышко, мельчайший порок, обретенный ею в этом мире, все легче ему говорить с ней об этом; и они оба счастливы тем, что могут теперь, не боясь взаимных обид, подметить и помочь исправить то, что есть в них несовершенного и недостойного. Обозревая затем все множество проявлений божественной красоты и отметая от божественной сущности каждой души все, что привнесено этим миром, любящий поднимается к высшей красоте, к любви и пониманию божества, по ступеням человеческих душ.

Во все времена истинно мудрые говорили почти то же самое. Это учение о любви нельзя назвать ни древним, ни новым. Его развивали как Платон, Плутарх и Апулей, так и Петрарка, Микеланджело и Мильтон. И оно нуждается в еще более глубоком толковании, чтобы устыдить и подавить тот затаенный расчет, который царит на свадебных торжествах, словами возносясь к небу, глазами же шаря по погребам и кладовым; так что самые торжественные речи отдают копченостями и соленьями. Пагубно, когда подобный сенсуализм вторгается в воспитание молодых женщин и убивает все надежды и влечения человеческой природы, внушая, что супружество сводится к экономному хозяйствованию и что в жизни женщины нет иной цели.

Но этот сон любви, каким бы прекрасным он ни был, - лишь одна сцена в нашей пьесе. Душа, находясь в постоянном центробежном движении, распространяется кругами, подобно тому как вода разбегается кругами от брошенного в нее камня, а свет от его источника. Лучи, испускаемые душой, падают прежде всего на то, что рядом, на каждую игрушку, на каждый предмет в доме, на няню и родных, на дом, сад и прохожих, на соседей, на политическую и физическую географию, на историю. Но связи всегда устанавливаются в соответствии с более высокими, более глубинными законами. Внешняя близость, величины, множества, обычаи, люди постепенно теряют над ними власть. Наступает момент, когда причинно - следственные связи, внутреннее родство, жажда гармонии между душой и тем, что ее окружает, инстинкт вечного поиска идеала одерживают верх и возврат от этих высших к более примитивным отношениям уже невозможен. Даже любовь, это обожествление одного, с каждым днем должна становиться все менее и менее личной. Поначалу об этом нет и речи. Юноша и девушка, которые в толпе смотрят только друг на друга глазами, полными такого понимания, вовсе не думают о том драгоценном плоде, который спустя годы принесет это новое для них, чисто внешнее обстоятельство. Так, в основе роста и плодоношения дерева лежит восприимчивость коры и почек. От обмена взглядами они приходят к обмену любезностями, к ухаживанию, потом к пламенной страсти, клятвам верности и, наконец, к супружеству. Совершеннейшее единство являет собой человек в минуты страсти. Душа проницает плоть, а плоть душу.

 О буре в крови говорит

Красноречивый жар ее ланит,

И кажется, что мыслью плоть кипит[5].

 Если бы Ромео, пусть мертвый, был превращен в звезды, небеса бы засияли. В жизни этой четы нет иной цели, нет иного желания, кроме Джульетты, - кроме Ромео. Ночь, день, знания, таланты, царства, религия - все в этой форме, исполненной души, все в этой душе, которая и есть форма. Влюбленные упиваются нежными признаниями, клятвами, восторженными сравнениями. Одиночество они скрашивают воспоминаниями о любимом. Видит ли он ту же звезду, то же уплывающее облако, читает ли ту же книгу, испытывает ли то же чувство, что и я сейчас? Они проверяют и взвешивают свою любовь, перебирая все выгоды положения, друзей, открывающиеся возможности, богатства, и с восторгом убеждаются, что охотно, радостно отдадут все это за прекрасную дорогую голову, с которой не должен упасть ни один волосок. Но этих детей постигает всеобщая участь. Как и всех людей, их ждут тяжелые испытания, горе и боль. Любовь умоляет. Она вступает в сговор с темными силами вечности, чтобы защитить эту дивную чету. Однако даже такой прочный союз, преображающий мельчайший атом во вселенной - обращающий каждую ниточку в паутине связей в золотой луч и обмывающий душу свежей благоуханной волной, - не может быть вечным. Не всегда цветы, перлы, стихи, жаркие заверения и даже преданность чьего - то сердца смогут питать возвышенную душу, пока еще не восставшую из праха. В конце концов она расстается с этими любовными утехами, как с детскими забавами, и облачается в доспехи, чтобы посвятить себя служению целям великим и беспредельным. Всемирная душа, что заключена в душе каждого, жаждущая высшего блаженства, открывает недостатки, пороки и несовершенства в поведении любимого. Отсюда удивление, взаимные упреки, боль. Но влюбленных привлекли друг к другу отблески красоты, отблески добродетели; и добродетель эта, пусть глубоко скрытая, живет в них. Она то появляется, то исчезает и по - прежнему манит; только теперь внимание приковано не к внешним ее проявлениям, а к существу. Так возрождается раненое чувство. Проходит время, и становится ясно, что совместная жизнь - это бесконечная цепь самых разнообразных положений и комбинаций, во всей полноте раскрывающих обоим супругам их возможности, их сильные и слабые стороны. Ведь смысл и назначение такого союза - олицетворять друг для друга человечество. Все, что должны мы познать в этом мире, искусно вплетено в природу мужчины и женщины:

 Любви отрадно существо,

В ней, словно в манне, - вкус всего.

 Вселенная вращается; каждый час приносит что - то новое. Наше тело - храм, населенный как добрыми, так и злыми духами, и они поочередно выглядывают из его окон. Любящих соединяют именно добродетели. А рядом чс добродетелью зло становится явным; оно покоряется и отступает. Некогда бушевавшая в груди сила усмиряется временем и, приобретя в размахе то, что она утратила в пылкости, переходит в глубокое взаимопонимание. Они безропотно уступают друг друга тем приятным обязанностям, которые в разное время возлагает на мужчину и на женщину природа, и страсть, что ни на минуту не могла расстаться со своим предметом, сменяется радостной, спокойной заинтересованностью в делах супруга, рядом он или далеко. И вот они постигают, что черты, привлекавшие их друг к другу прежде, казавшиеся божественными, неизъяснимо чарующими, преходящи и заранее обречены на гибель, подобно лесам, с помощью которых строится дом, и что обретаемая с годами чистота ума и сердца есть подлинное супружество, фундамент которого совершенно бессознательно был заложен ими в момент зарождения чувства. Когда я думаю о том, с какой целью двое, мужчина и женщина, наделенные такими разными и одновременно взаимодополняющими свойствами, соединяются в брачном союзе, чтобы прожить под одним кровом сорок или пятьдесят лет, мне не кажется удивительным ни то нетерпение, с которым сердце с раннего детства ожидает этого события, ни ореол сказочной красоты, которым мы инстинктивно окружаем брачный чертог, ни то, что природа, разум и искусство, стараясь превзойти друг друга, не скупятся на свадебные дары и песнопения.

Таков путь, ведущий нас к любви, что отринет все чувственное, внешнее, личное и обратится к вездесущей добродетели и мудрости, дабы добродетель и мудрость приумножились. По природе своей мы наблюдатели, а значит, ученики. Вечные ученики. Но иногда мы чувствуем, что наши привязанности - лишь застилающая свет пелена. Пусть медленно и болезненно, но привязанности, как и мысли, меняются. Бывают минуты, когда человек, управляемый, порабощенный чувством, с кем - то одним или с немногими связывает свое счастье. Но пелена спадает, и становятся видны уходящие ввысь своды разума, озаренные сиянием немеркнущих светил; восторги и треволнения страсти, проплывшие над нами, подобно облакам, должны вырваться из земных пределов и обрести совершеннейшую форму в слиянии с божеством. Но не следует бояться, что поступательное движение души повлечет за собой утраты. Таким дивным, таким чарующим отношениям, как любовь, должно прийти на смену лишь что-то еще более прекрасное, и так бесконечно.

 Эмерсон Ралф. Эссе.

Торо Генри. Уолден.

М., 1986. С. 183 - 193


[1] «Ты обрела в душе его приют...» - из «Эпиталама» английского поэта Джона Донна (1572 - 1631).

[2] «В чаще, где родник студеный...» - из «Прекрасной доблести» английского драматурга Джона Флетчера (1579 - 1625).

[3] Жан - Поль Рихтер (1763 - 1825) - немецкий писатель.

[4] Уолтер - Сэвадж Лэндор (1775 - 1864) - английский поэт и эссеист.

[5] «О буре в крови говорит...» - из «Элегии возлюбленной Друри» Джона Донна.