Руссо (Rousseau) Жан Жак

РУССО (Rousseau) Жан Жак (1712 - 1778), франц. писатель и философ. Представитель сентиментализма, С позиций деизма осуждал офиц. церковь и религиозную нетерпимость. В соч. «Рассуждение о начале и основаниях неравенства...» (1755) трактовал частную собственность как причину социального неравенства; отметил противоречивость прогресса буржуазной цивилизации; вместе с тем идеализировал «естественное состояние» человечества; в соч. «Об общественном договоре» (1762) обосновывал право народа на свержение абсолютизма. Педагогические. взгляды, проникнутые гуманизмом и демократизмом, выражены в романе - трактате «Эмиль, или О воспитании» (1762). Роман в письмах «Юлия, или Новая Элоиза» (1761), а также «Исповедь» (изд., 1782 - 89) способствовали становлению психологизма в европейской литературе. Стихи, поэмы, комедии, оперы; одноактная лирическая сцена «Пигмалион» (пост. 1770) - ранний образец мелодрамы. Идеи Руссо. оказали влияние на общественную мысль и литературу многих стран.

ЖАН ЖАК РУССО

Из романа «Эмиль, или О воспитании»

 Каждый из будущих супругов должен сам выбирать себе спутника жизни. Прежде всего их должна соединить взаимная склонность: их глаза и сердца должны быть первыми их руководителями. Так как главная их обязанность после заключения брака - любить друг друга, а любовь не зависит от нас самих, то из этой обязанности неизбежно вытекает другая, а именно - они должны полюбить друг друга еще до брака. Это право самой природы, и никто его не может отменить; государственные мужи, налагая узы на природу, подчиняя ее множеству гражданских законов, более заботились о водворении внешнего порядка, нежели о супружеском счастье и о нравственности граждан. Ты видишь, милая София, что мы проповедуем тебе мораль, которую не трудно выполнить. Ты вольна распоряжаться своей судьбой, и мы предоставляем тебе право избрать себе супруга.

Ты уже знаешь, по каким соображениям мы решили предоставить тебе полную свободу, теперь необходимо тебе сказать, по каким соображениям ты должна разумно распоряжаться своей свободой. Дитя мое, ты добра и благоразумна, тебе свойственны правдивость и благочестие, ты обладаешь дарованиями, подобающими порядочной женщине, и ты не лишена прелести; но ты бедна, ты обладаешь самыми ценными благами и лишена тех, какие ценятся выше всего. Поэтому стремись лишь к тому, чего можешь достигнуть, и обуздывай честолюбивые мечты, не доверяясь ни собственному суждению, ни нашему, но считаясь с мнением людским. Ежели речь зайдет о том, чтобы найти человека равного тебе по достоинствам, то я, пожалуй, не стану ограничивать твоих надежд, но не меч тай о человеке более богатом, нежели ты, и не забывай, что мы люди бедные. Хотя человек, достойный тебя, не будет считать препятствием неравенство состояний, ты не должна с ним соглашаться. София должна подражать своей матери и войти лишь в такую семью, которая станет ею гордиться. Ты не застала нашего благосостояния, ты родилась уже в дни нашей бедности, ты скрашиваешь нам жизнь и охотно разделяешь с нами нужду. Послушай меня, София, не ищи благ, за утерю которых мы благословляем небо; мы вкусили счастья лишь после того, как утратили богатство.

Ты столь мила, что всякому должна нравиться, и не настолько уж бедна, чтобы обременить собою порядочного человека. Твоей руки будут добиваться многие, и, быть может, некоторые из них будут недостойны тебя. Если бы они предстали перед тобой такими, каковы они в действительности, ты, без сомнения, оценила бы их по достоинству; при всем своем напыщенном красноречии они не могут долгое время производить на тебя впечатление. Но хотя ты рассудительна и умеешь разбираться в достоинствах людей, у тебя недостает опытности и ты не представляешь себе, сколь далеко заходят люди в своем притворстве. Какой-нибудь ловкий плут может изучить твои вкусы и внушить тебе, что он обладает добродетелями, какие ему и не снились. Ты и не заметишь, как он погубит тебя, София, и, когда обнаружишь свою ошибку, тебе останется лишь оплакивать ее. Самые опасные сети, причем единственные, от коих не спасает разум, - это сети чувственности, и ежели ты будешь иметь несчастье в них попасть, ты окажешься во власти пустых обольщений, взор твой будет ослеплен, рассудок помутится, воля твоя получит ложное направление и даже твое заблуждение будет тебе дорого, а когда ты его поймешь, то не захочешь от него отказаться. Дочь моя, руководствуйся разумом и не отдавайся влечениям сердца. Доколе ты будешь сохранять хладнокровие, ты можешь быть своим собственным судьей, но коль скоро ты полюбишь, доверься всецело своей матери.

Я предлагаю тебе вступить с нами в договор, он является знаком нашего к тебе уважения и поможет нам выполнить веления природы. Родители выбирают супруга своей дочери и советуются с нею лишь для вида - таков обычай. Мы поступим как раз наоборот: ты сама сделаешь выбор и спросишь нашего совета. Воспользуйся своим правом, София, пользуйся им свободно и разумно. Не мы, а ты сама выберешь себе подходящего супруга, но предоставь нам судить, не ошиблась ли ты в оценке этой партии и не действуешь ли, сама того не сознавая, себе во вред. Знатность, богатство, чин, людское мнение не будут приняты нами в соображение. Выбирай честного человека, который тебе нравится и подойдет тебе по характеру. Каков бы он ни был, мы примем его в зятья. Он всегда будет достаточно богат, если он трудолюбив, если он человек нравственный и любит свою семью. Он всегда будет достаточно высокого звания, если украшен добродетелями. Пусть все на свете нас осуждают, - что нам до того? Мы не ищем одобрения света, нам достаточно твоего счастья...

Господа читатели, я не знаю, какое действие оказала бы подобная речь на девушек, воспитанных в вашем вкусе. Что до Софии, то она, быть может, ничего не скажет в ответ: стыд и сердечное волнение лишат ее дара речи; но я уверен, что сии слова на всю жизнь запечатлеются в ее сердце, она твердо решит быть достойной доверия родителей, и на ее решение вполне можно будет положиться.

Допустим самое худшее и наделим ее пылким темпераментом, при котором для нее будет тягостным длительное ожидание; я утверждаю, что ее рассудительность, познания, вкус, душевная тонкость, а главное, чувства, с малолетства привитые ее сердцу, послужат мощным противовесом для бурных порывов чувственности и помогут победить таковую или по крайней мере позволят долгое время ей сопротивляться. Она скорее умрет в жестоких мучениях, нежели согласится огорчить своих родителей, выйдя замуж за недостойного человека и пойдя навстречу напастям, какие влечет за собою неудачный брак. Полученная ею свобода лишь возвысит ее морально, и она станет еще более требовательной при выборе своего будущего повелителя. С темпераментом итальянки и чувствительностью англичанки она соединит, дабы обуздать свое сердце и свою чувственность, гордость испанки, которая, даже выбирая себе любовника, не легко находит достойного себя.

Не всякий может себе представить, какую энергию придает человеку любовь ко всему прекрасному и какую силу черпает он в недрах души своей, когда от всего сердца хочет быть добродетельным. Есть люди, которым все возвышенное представляется химерой; при столь низменном, достойном презренья образе мыслей они никогда не узнают, какую власть имеет над страстями добродетель, даже в самых неразумных своих проявлениях. Таких людей можно убеждать лишь примерами: тем хуже для них, ежели они будут упорствовать в своем отрицании. Ежели я им скажу, что София отнюдь не воображаемое существо, что мною придумано лишь ее имя, что она действительно была так воспитана, обладала таким нравом, таким характером, даже такою внешностью и что до сих пор воспоминание о ней вызывает слезы у добропорядочной семьи, то они, разумеется, мне не поверят. Но в конце концов почему бы мне не досказать до конца историю девушки, столь похожей на Софию, что никого не удивит, ежели речь будет идти именно о ней? Пусть считают эту историю истинной или вымышленной, что мне до того? Пусть себе думают, если хотят, будто я рассказываю небылицы, - это не помешает мне изложить свою мысль, и я неуклонно пойду к своей цели.

Молодая особа, обладавшая темпераментом, каким я наделил Софию, была сходна с нею и в других отношениях и вполне достойна этого имени, каковое я и оставляю за ней. После приведенного мною разговора ее родители, полагая, что женихи не явятся с предложением в поместье, где они обитали, отправили ее на зиму в город к тетке, которой по секрету сообщили о цели этого путешествия, ибо гордая София была в глубине души уверена, что умеет властвовать над собой и, как ни стремилась к замужеству, скорее осталась бы старой девой, нежели отважилась бы отправиться на поиски за супругом.

Идя навстречу желанию родителей, тетка ввела Софию в различные дома, стала посещать с нею общество, празднества, показала ей свет или, вернее, показала ее свету, ибо София не слишком интересовалась всей этой суетой. Однако было замечено, что она не избегает общества молодых людей приятной наружности, приличных и скромных в обращении. При всей своей сдержанности она обладала особым искусством их привлекать, сильно напоминавшим кокетство, но, побеседовав с ними два - три раза, находила их скучными. Покровительственный вид, с каким принимают поклонение, сменялся у нее более смиренным обхождением и холодноватой вежливостью. Постоянно следя за собой, она больше не давала молодым людям возможности оказать ей хоть малейшую услугу: этим она показывала, что не желает быть их возлюбленной.

Особы с чувствительным сердцем никогда не любят шумных развлечений, доставляющих пустую, бесплодную радость людям бесчувственным, полагающим, что вести рассеянную жизнь - значит быть счастливыми. Не обретя того, что она искала, и отчаявшись найти, София стала скучать в городе. Она нежно любила своих родителей, ничто не могло ей возместить их отсутствие, ничто не могло заставить ее позабыть их. Она вернулась к ним еще задолго до назначенного срока.

Едва приступила она к своим обычным занятиям в отцовском доме, как родители заметили, что, хотя она ведет себя по-прежнему, настроение у нее изменилось. Она стала обнаруживать рассеянность, нетерпение, была грустной и задумчивой, пряталась и - в одиночестве плакала. Сперва подумали, что она влюблена и стыдится своего чувства, с нею заговорили на эту тему, но она стала это отрицать. Она заявила, что никого не встречала, кто мог бы затронуть ее сердце, - и София не лгала.

Между тем ее томление все возрастало, и здоровье начало расстраиваться. Мать, обеспокоенная этой переменой, решила наконец разузнать, в чем дело. Она завела с ней разговор с глазу на глаз, пустила в ход вкрадчивые слова и неотразимые ласки, какие может подсказать лишь материнская нежность. - Дочь моя, я носила тебя в своих недрах и непрестанно тебя ношу в сердце - так доверь же матери тайну своего сердца. Разве есть такие секреты, которых мать не должна знать? Кто сострадает тебе в твоих скорбях, кто их с тобой разделяет, кто стремится облегчить твои страдания, как не отец твой и мать? Ах, дитя мое, ужели ты хочешь, чтобы я умерла с горя, оплакивая твои страданья, причина которых мне неизвестна?

Девушка вовсе не собиралась скрывать от матери свои горести, и ей весьма хотелось иметь в ее лице утешительницу и наперсницу, но стыд мешал ей высказаться, и в смущении она не находила слов, дабы передать свои чувства, столь недостойные ее, однако не могла скрыть овладевшего ею волнения. Испытываемый ею стыд подтверждал догадки матери, и наконец ей удалось вырвать у Софии унизительное признание. Вместо того чтобы огорчить девушку, осыпав ее несправедливыми упреками, она утешила ее, пожалела, плакала над ней: она была слишком благоразумна, чтобы поставить ей в вину страдания, кои могли терзать лишь добродетельное сердце. Но зачем без нужды терпеть душевную боль, которую можно столь легко утолить, прибегнув ко вполне законному средству? Почему не воспользовалась она свободой, какую ей предоставили? Почему не вышла она замуж? Почему не выбрала себе мужа? Разве она не знает, что ее судьба зависит лишь от нее самой и что, каков бы ни был ее выбор, его одобрят, ибо она не может избрать недостойного человека. Ее отправили в город - она не пожелала там оставаться; представилось несколько партий - она их отвергла. Чего же она еще ждет? Чего ей хочется? Какое необъяснимое противоречие!

Ответ был прост. Если бы надобно было найти лишь опору юности, она быстро сделала бы свой выбор, но найти человека, который бы повелевал ею всю жизнь, не так - то легко. Необходимо, чтобы муж удовлетворял обоим этим требованиям, поэтому волей - неволей приходится долго ждать и нередко терять годы юности, покуда не найдется человек, с коим захочется провести жизнь. Так было и с Софией: ей потребен был возлюбленный, причем она не могла иметь другого возлюбленного, кроме мужа. Но она искала человека с сердцем, и ей почти столь же трудно было найти мужа, как и возлюбленного. Все эти блестящие молодые люди подходили ей лишь по возрасту, в прочих отношениях они ей не соответствовали; их поверхностный ум, тщеславие, болтливость, беспорядочный образ жизни, нелепая подражательность - все это внушало ей отвращение. Она искала человека и находила обезьян, она искала душу и не обретала таковой.

- Какая я несчастная! - изливалась она матери. - Мне хочется любить, а между тем я не вижу никого достойного любви. Мое сердце не приемлет тех, к кому влекут меня чувства. Все они возбуждают у меня желания, но всякий раз это желание быстро угасает. Нельзя долго увлекаться человеком, не уважая его. Ах! не такой человек надобен вашей Софии! Его пленительный образ чересчур глубоко запечатлелся у нее в душе. Лишь его может она любить, лишь ему может доставить она счастье, лишь с ним может быть счастливой. Она предпочитает чахнуть и непрестанно бороться с собой, она предпочитает умереть несчастной и свободной, нежели умереть с отчаяния, выйдя за человека, которого не любит и сделает несчастным; лучше вовсе не жить, нежели жить для страданий.

Мать была крайне поражена, все это показалось ей столь странным, что она невольно заподозрила тут некую тайну. Софию нельзя было назвать смешной жеманницей. Откуда могла взяться у нее эта чрезмерная разборчивость, когда с самого детства ей внушали, что надобно приноравливаться к людям, с коими приходится жить, и покоряться необходимости? Любезный ее сердцу образ идеального возлюбленного, о котором она столь часто упоминала в разговоре, навел мать на мысль, что эта причуда имеет некие иные основания и что София не все до конца ей поведала. Несчастная девушка, удрученная тайным горем, была рада излить свои чувства. Мать домогается от нее признания, София колеблется, наконец сдается, ни слова не говоря, выходит из комнаты и через минуту возвращается с книгой в руках.

- Пожалейте свою несчастную дочь, ее тоска неизлечима, ее слезы никогда не иссякнут. Вы хотите знать причину - так вот она, - промолвила София, бросая книгу на стол.

Мать берет книгу и открывает ее: это были «Приключения Телемаха»[1]. Сначала она ничего не могла понять, но, когда принялась расспрашивать Софию, из ее сбивчивых ответов обнаружила со вполне понятным удивлением, что ее дочь была соперницей Эвхарисы[2].

София любила Телемаха, и от этой страсти ничто не могло ее исцелить. Когда отец и мать узнали о ее мании, они стали над ней смеяться и полагали, что нетрудно будет ее образумить. Они ошиблись: правда оказалась не на их стороне. У Софии нашлись разумные доводы, и она умела их приводить. Сколько раз она заставляла родителей замолкнуть, направляя против них их же собственные рассуждения, доказывая им, что они сами во всем виноваты: они ее воспитали не для человека их времени; что из этого положения существует лишь два выхода: или принять образ мыслей своего мужа, или же внушить ему свой собственный; первое для нее невозможно, ибо это противно правилам, какие ей привиты воспитанием, а ко второму она как раз и стремится. - Дайте мне, - твердила она, - человека, придерживающегося тех же правил, что и я, или такого, которому я могла бы их внушить, - и я готова за него выйти. Но в настоящее время за что вы меня браните? Пожалейте меня. Я несчастна и отнюдь не безумна. Разве сердцу можно приказать? Не сам ли отец мне это говорил? Разве я виновна, что люблю того, кого нет на свете? Я отнюдь не фантазерка; мне не надобно принца; я и не думаю искать Телемаха, я знаю, что это вымышленное лицо: я ищу человека, который походил бы на него. И почему бы не существовать такому человеку, ведь я существую и чувствую, что столь похожа на него душой! Нет, не будем позорить человечество, не будем утверждать, что человек благовоспитанный и добродетельный лишь химера. Он существует, он живет на свете, быть может, он ищет меня; он ищет душу, которая может его полюбить. Но кто он? Где он? Я этого не знаю: он не из тех, коих мне пришлось видеть; без сомнения, я никогда его не встречу. О мать моя! Зачем вы внушили мне подобную любовь к добродетели? Ежели я могу любить лишь ее одну, то это не столько моя вина, сколько ваша.

Доведу ли я эту печальную повесть до трагической развязки? Стану ли рассказывать о длительных спорах, какие ей предшествовали? Изображу ли я мать, потерявшую терпение и вместо ласки проявившую суровость? Покажу ли, как пришедший в ярость отец поза был свои былые обязательства и обходится как с безумной с самой добродетельной из дочерей? Изображу ли я, наконец, как злополучная девушка, подвергшись преследованиям, еще с большим пылом отдается своей безумной мечте, медленными шагами идет к смерти и сходит в могилу в тот момент, когда ее собираются вести к алтарю? Нет, я отвращаюсь от столь мрачных картин. Мне нет нужды столь далеко заходить, ежели я хочу показать на примере, как мне кажется, довольно убедительном, что, невзирая на предрассудки, господствующие в наши дни, пламенное стремление ко всему достойному и прекрасному столь же свойственно женщинам, как и мужчинам, и что, следуя внушениям природы, от них, как и от нас, можно добиться всего, что угодно.

Здесь меня прервут, задав мне вопрос: не природа ли побуждает нас с великим трудом подавлять неумеренные вожделения? Я отвечаю: нет, не природа, и не она внушает нам все эти неумеренные вожделения. А между тем все, что исходит не от природы, идет против нее: я тысячу раз уже это доказывал.

Итак, вернем Эмилю нашу Софию; воскресим эту милую девушку и наделим ее менее живым воображением и более счастливой участью. Я хотел изобразить обыкновенную женщину, но, внушив ей возвышенные стремления, я взволновал ее ум, я сам сбился с пути. Вернемся же назад. София обладает хорошими наклонностями, но довольно заурядной натурой, и лишь полученное ею воспитание дает ей некое превосходство над прочими женщинами.

Я задался целью показать в своей книге, каких результатов можно было бы достигнуть, если бы каждый, прислушавшись к моим доброжелательным советам, выбрал то, что ему наиболее подходит. Сначала я думал исподволь создать Эмилю подругу и воспитать их друг для друга и друг с другом. Но, поразмыслив, я решил, что все эти приготовления преждевременны и неуместны и что нелепо было бы предназначать двух детей к брачному союзу, не узнав предварительно, отвечает ли этот союз запросам их природы и подходят ли они для совместной жизни. Ведь то, что вполне естественно в первобытном обществе, далеко не естественно в обществе цивилизованном - этого не следует забывать. В первобытном обществе любая женщина подходит любому мужчине, ибо и те и другие отличаются примитивным душевным складом и принадлежат к общему типу; в обществе цивилизованном каждый характер развивается под влиянием общественных учреждений и каждый ум обретает свои особые определенные черты, причем имеет значение не только воспитание, но и врожденные качества человека, коим воспитание дает хорошее или дурное направление, поэтому, имея в виду брак, надлежит сперва познакомить мужчину и женщину, дабы увидеть, в какой мере они подходят друг другу, и если между ними нет полного соответствия, то пусть совпадают хотя бы их основные свойства.

Беда в том, что в цивилизованном обществе хотя и создаются более индивидуальные характеры, но вместе с тем возникают и сословные разграничения, и поскольку развитие человеческой личности не зависит от происхождения, то, чем глубже становятся сословные различия, тем разнообразнее характеры во всех общественных слоях. Отсюда - неравные, неудачные браки и все вытекающие из них неурядицы. Из этого можно сделать следующий убедительный вывод: чем дальше отступают от равенства, тем больше извращаются естественные чувства; чем глубже становится пропасть между великими и малыми мира сего, тем слабее брачные узы; чем больше богачей и бедняков, тем меньше отцов и супругов. Ни господин, ни раб не имеют семьи, каждый из них всецело поглощен своим общественным состоянием.

Если вы хотите предотвратить злоупотребления и создать счастливую семью, то уничтожьте предрассудки, позабудьте все, что установлено человеком, и спрашивайте совета у природы. Не соединяйте брачными узами людей, кои подходят друг к другу лишь в известных условиях жизни и не будут подходить, если эти условия изменятся; но соединяйте людей, которые будут соответствовать друг другу, в каком бы положении они ни очутились, в какой бы стране ни обитали, в каком бы звании ни оказались. Я не говорю, что условные взаимоотношения не имеют значения в браке, но утверждаю, что отношения естественные неизмеримо важнее, что они одни определяют жизненный жребий, и коль скоро налицо полное сходство вкусов, темпераментов, чувств, характеров, то разумный отец, будь он даже монархом, должен без колебаний женить своего сына на подходящей ему девушке, если даже она родилась в бесчестной семье, если даже она дочь палача. Да, я утверждаю, что если бы даже все бедствия, какие только можно вообразить, обрушились на супругов, заключивших удачный союз, то, оплакивая вдвоем свои утраты, они будут гораздо счастливее в истинном смысле слова, чем если бы они обладали всеми сокровищами мира, отравленными их взаимным отчуждением.

Итак, вместо того чтобы с самого детства предназначать девочку в супруги моему Эмилю, я решил выждать, покамест найду подругу, подходящую для него. Мне не дано никого избирать для этой роли, - это делает природа; мое дело найти ту, которую она избрала. Я говорю: мое дело, а не дело отца, ибо, доверив мне сына, он уступил мне свое место и передал права: я - подлинный отец Эмиля, я сделал из него человека. Я отказался бы его воспитывать, если бы не властен был женить Эмиля по его собственному выбору, то есть по моему. Только радость, какую испытываешь, сделав человека счастливым, может вознаградить за труды, какие придется приложить, дабы создать ему счастье.

Но не думайте также, что, желая найти супругу для Эмиля, я стал выжидать, покамест он отправится на ее поиски. Эти мнимые поиски не более как предлог для ознакомления его с женщинами, он должен понять, что ему подходит лишь особа, обладающая высокими достоинствами. София давно найдена, быть может, Эмиль уже ее видел, но он узнает ее, лишь когда придет время.

Хотя нельзя требовать, чтобы вступающие в брак обладали одинаковым состоянием, все же сие весьма желательно, и если налицо это условие, то подобную партию следует предпочесть другим, в остальных отношениях ей равноценным.

Мужчина, если только он не монарх, не может брать себе жену из любого сословия, ибо, даже будучи свободным от предрассудков, он неизбежно столкнется с чужими предрассудками; иная девушка, быть может, и подходит ему, но она для него недоступна из-за этих предрассудков. Итак, рассудительный отец при поисках жены для своего сына должен руководствоваться определенными правилами. Невеста не должна принадлежать к более высокому рангу, нежели его питомец, да такую и невозможно найти. Но если бы даже это и было возможно, подобный брак был бы нежелателен. Впрочем, какое значение имеет ранг для молодого человека, во всяком случае для моего питомца? Если даже молодой человек приобретет знатность благодаря женитьбе, он встретит тысячи тяжелых испытаний и будет подвергаться им всю жизнь. Я полагаю также, что нехорошо, когда один из супругов отличается знатностью, а другой обладает богатством, ибо это чересчур разнородные блага и от подобного сочетания вступающие в брак скорее потеряют, нежели выиграют; к тому же люди никогда не сходятся в оценке тех или иных благ; каждая сторона считает, что ею сделан более ценный вклад, и это порождает раздоры между семьями, а нередко и между супругами.

Наконец, далеко не безразлично, берет ли мужчина жену выше или ниже себя по званию. В первом случае он совершает явное безрассудство, во втором - поступает значительно благоразумнее. Так как семья связана с обществом лишь через своего главу, то звание главы определяет общественное положение всего семейства. Когда мужчина берет жену ниже себя по званию, он не унижает себя, но возвышает свою супругу; наоборот, заключая брак с особой более высокого звания, он унижает ее и сам не возвышается. Таким образом, в первом случае мы видим благо без примеси зла, а во втором - зло без малейшего блага. Мы знаем, что по закону природы женщина должна повиноваться мужчине. Когда он берет себе жену более низкого звания, то естественный порядок вещей и порядок гражданский совпадают и все обстоит благополучно. Другое дело, когда мужчина вступает в брак с особой более высокого ранга; тут ему предстоит одно из двух: поступиться своими правами или забыть, чем он обязан жене; ему приходится или проявить неблагодарность, или же терпеть унижения. Тогда жена, претендуя на первенство, делается тираном своего главы, а повелитель, превратившись в раба, становится самым смешным и жалким созданием. Таковы те злополучные фавориты, которых азиатские деспоты, желая оказать им честь, женят на знатных особах; говорят, что, восходя на брачное ложе, они занимают место в ногах супруги.

Я ожидаю, что многие из моих читателей, вспомнив, что я приписываю женщине врожденную способность управлять мужчиной, обвинят меня в противоречии; однако это будет ошибкой с их стороны. Далеко не одно и то же - присваивать себе право повелевать или же управлять тем, кто повелевает. Власть женщины основана на кротости, ловкости и любезности; ее ласки - те же приказания, ее слезы являются угрозами. Она должна править домом, как министр государством, вынуждая, чтобы ей приказывали то, что ей угодно. Не подлежит сомнению, что самые счастливые семьи те, в коих женщина обладает наибольшим влиянием. Но если она не повинуется главе семьи, если стремится завладеть его правами, то это неизменно приводит к нищете, раздорам и бесчестью.

Остается выбор между равными или стоящими ниже; мне думается, что в отношении неравных браков следует сделать кое-какие оговорки, ибо трудно найти среди подонков общества женщину, способную сделать человека порядочного счастливым, - и не потому, чтобы люди низших состояний были порочнее представителей высших сословий, но просто потому, что они почти не имеют понятия о прекрасном и благородном и, будучи угнетаемы другими сословиями, склонны оправдывать даже свои пороки.

От природы человек не склонен мыслить. Мышление - это своего рода искусство, которое приобретают, и оно дается ему, пожалуй, еще труднее, нежели другие искусства. Я знаю только два класса людей, резко отличающихся друг от друга: класс мыслящих людей и класс людей, не умеющих мыслить, - и это различие обусловлено почти исключительно воспитанием. Мужчина, принадлежащий к первому из этих классов, не должен заключать брак с представительницей второго, ибо он будет лишен той несравненной радости, какую дает общение с разумной женщиной, - имея жену, ему придется мыслить в одиночку. Люди, всю жизнь работающие из - за куска хлеба, всецело поглощены своим трудом, житейскими заботами и умственно отнюдь не развиты. Невежество не наносит ущерба ни честности, ни нравственности, нередко даже содействует тому и другому, а размышления часто приводят к тому, что человек вступает в сделку с совестью и подыскивает оправдание своим неблаговидным поступкам. Совесть - самый просвещенный из философов; нет нужды быть знакомым с «Обязанностями» Цицерона, чтобы быть добродетельным человеком, и самая честная в мире женщина, быть может, даже не знает, что такое честность. Но, с другой стороны, следует признать, что нам доставляет удовольствие лишь общество просвещенного человека, и весьма прискорбно, когда отец семейства, которому дорога семейная жизнь, вынужден замыкаться в себе, оттого что его никто не способен понять.

Вдобавок как станет воспитывать своих детей женщина, совершенно не привыкшая мыслить? Как она сможет определить, что именно пригодно для них? Как внушит она им любовь к добродетелям, кои ей неизвестны, как наделит их достоинством, о коем не имеет ни малейшего понятия? Она сумеет лишь ласкать или угрожать, и они станут дерзкими или трусливыми; она сделает из них жеманных обезьян или ветреников и повес, - никогда не выйдет из них рассудительных и любезных людей.

Поэтому не подобает образованному мужчине брать в жены девушку, не получившую образования; другими словами, она не должна принадлежать к тем слоям общества, где не дают воспитания детям. Но все же мне сто раз милее простая невоспитанная девушка, нежели ученая девица с притязаниями на остроумие, которая вздумала бы учредить у меня в доме литературное судилище и стала бы его председательницей. «Высокоостроумная» жена - это бич для мужа, детей, друзей, лакеев, - для всех на свете. Упоенная своими изысканными талантами, с высоты величия она с презрением смотрит на свои женские обязанности и первым долгом старается превратиться в мужчину на манер мадемуазель де Ланкло. В обществе она всегда производит смешное впечатление и подвергается справедливым нареканиям; так бывает со всяким, кто пренебрегает своим званием и намеревается играть роль, для коей он не создан. Все эти женщины с великими талантами вводят в заблуждение лишь глупцов. Всегда бывает известно, кто тот художник или друг, который водит их пером или кистью, когда они творят; всем известно, кто тот скромный литератор, который тайком диктует им их вещания. Подобное шарлатанство недостойно порядочной женщины. Если бы даже она и впрямь обладала талантами, ее претенциозность свела бы их на нет. Достоинство женщины в том, чтобы оставаться безвестной, ее слава - это уважение, какое ей оказывает муж, ее радость - благоденствие ее семьи. Я обращаюсь к вам, читатель, скажите от чистого сердца: о какой женщине вы будете более высокого мнения и к какой отнесетесь с большим уважением - к той, которая, когда вы войдете в ее комнату, будет поглощена занятиями, присущими ее полу, заботами по хозяйству и окружена детьми, или же к той, которую вы застанете пишущей стихи на туалетном столике, обложенной со всех сторон всевозможными книжками и разноцветными записками? Всякая ученая девица останется девою до конца дней, ежели все мужчины на свете проявят благоразумие.

 Quaeris cur nolim te ducere, Calla? diserta es *[3]

 Высказав все эти соображения, коснусь вопроса о наружности. Этот вопрос задают прежде всего, а между тем его следует задавать в последнюю очередь, хотя с внешностью нельзя не считаться. Мне думается, при выборе невесты лучше не гнаться за выдающейся красотою, а, наоборот, избегать таковой. Красота быстро приедается, через какие-нибудь полтора месяца она уже теряет всякое значение для обладателя, но порождаемые ею опасности остаются в силе до тех пор, покуда она существует. Если только красивая женщина не ангел, ее муж несчастнейший из смертных; и будь она даже ангелом, разве она избавит его от врагов, которые будут постоянно его окружать? Если бы крайнее уродство не возбуждало отвращения, я бы его предпочел исключительной красоте...

 

Руссо Жан Жак.

Избр. соч.: В 3 т. Т. 1.

М., 1961. С. 606 - 619



[1] «Приключения Телемаха» - философско - утопический роман французского писателя Ф. Фенелона (1651 - 1715).

[2] Эвхариса - героиня этого романа.

[3] Спросишь, зачем не беру тебя, Галла? - Ты красноречива (М а р ц и а л, кн. XI, 20).